Александр, как настоящий историк, умел прикасаться к этому времени не только через архивы. Реконструкторское движение компенсировало ему изнурительную кабинетную неподвижность, превращая сухое исследование в живое приключение, почти в квест, где за каждой пуговицей, за каждым швом мундира открывалась не декоративная поэтическая старина, а грубая военная проза жизни. Историческая реконструкция, казавшаяся Бризену поначалу увлекательной игрой, постепенно превратилась в особый способ изучать и анализировать дела давно минувших лет. Тщательно сшитые по старинным лекалам мундиры, потемневшие латунные пуговицы с полковыми гербами, точно воспроизведённые копии кавалерийских сабель, отрывистые команды на непривычном французском языке, хрипловатый смех разгорячённых товарищей, едкий дым холостых выстрелов делали постные и сухие исторические исследования живыми и объёмными.
С высоты реконструированного кавалерийского строя далёкие XVIII-е и XIX-е столетия открывались уже не пожелтевшими страницами архивных документов, а судорожным напряжением сведённых мышц, мучительным поиском утраченного равновесия, тупой болью в натруженной пояснице, липким страхом перед несущейся навстречу конной шеренгой, непривычной тяжестью клинка в онемевшей ладони. Далёкая история переставала быть отвлечённой чередой памятных дат и становилась глубокой телесной памятью.
Интерес к истории пришёл к Александру в девятом классе вместе с записями его прадеда, погибшего во время Великой Отечественной войны. Из них следовало, что во время нашествия Наполеона один из их предков, находясь на государевой службе, был причастен к тайным операциям и дворцовым интригам, о которых не сохранилось достоверных свидетельств, лишь смутные слухи, обрывочные намёки легенды, с годами утратившие различимую границу между правдой и вымыслом, а также дневник – самая загадочная часть семейного наследства.
Оригинал его не сохранился. В прадедовском архиве была копия записей их загадочного предка. Прадед переписал его с необыкновенной тщательностью, скопировав не только каждую строку, но и малейшие пометки на полях. Сам артефакт был бы бесценным источником семейной истории, если бы не одно «но». Текст оригинала и, соответственно, копии был зашифрован таинственным кодом, не поддающимся ни специалистам по дешифровке, ни самым изощрённым программам компьютерного криптоанализа. Это объясняли тем, что смысл текста скрывался в самой логике кодирования, ключ к которому исчез вместе с человеком, некогда доверившим бумаге неведомую тайну.
На полях дневника прадед нашёл несколько изображений и аккуратно перерисовал каждое из них — веточку с мелкими пятилистниками, похожими на цветы чертополоха, перстень с латинским девизом: «In hoc signo vinces» («Сим победиши») и строгие очертания древнего храма домонгольской архитектуры с цифрой «1812» у подножия.
Годичная стажировка в Страсбурге дала ему оцифрованные рейнские архивы «Grognards» с подробнейшим описанием французской армии с 1792 по 1815 год, два рабочих языка, привычку пить кофе слишком крепким и непременно не спеша, а ещё произношение, от которого парижане морщились, немцы улыбались, а узнав, что он русский — не верили и удивлялись.