Он поднёс ассигнацию к свету. Александр вчитался в мелкий шрифт, хотя уже знал, что увидит.
— Фальшивая, — тихо произнёс он.
Берестов положил листок на зелёное сукно и на короткое мгновение прижал пальцы к краю стола.
Бенкендорф повернулся к нему. В его внимательном взгляде загорелся живой интерес.
— На каком основании вы сделали столь скорое заключение, поручик?
Александр выдержал небольшую паузу. Требовалось говорить языком эпохи, дозировать сведения, прятать уверенность за почтительной осторожностью.
— Извольте взглянуть сюда, Александр Христофорович.
Он провёл ногтем по напечатанной строке.
— В слове «государственной» наборщик поставил «госуларственной». Ниже «ходячею» превратилось в «холячею». Русский мастер, служащий при казённой экспедиции, едва ли допустил бы обе погрешности на одном листе. Бумажное полотно также вызывает сомнение: оно плотнее обычного, волокно грубее, краска лежит чересчур резко.(*)
Бенкендорф взял ассигнацию, приблизил её к свече и нахмурился. Недавняя снисходительность исчезла с его лица. Теперь перед ним лежал уже не платёжный знак, а крошечная вражеская диверсия, пробитая в российской казне.
— Выходит, её изготовили за границей?
Вопрос был задан ровным голосом, однако Александр уловил скрытое напряжение. Бенкендорф обладал цепкой наблюдательностью человека, привыкшего искать за явным предметом тайный умысел. Лишняя подробность могла заинтересовать его сильнее самой фальшивки.
— Полагаю, резчик плохо знал русскую вязь, — осторожно ответил Бризен. — Образец он воспроизвёл искусно, смысла отдельных букв, вероятно, не понимал.
Канкрин едва заметно кивнул. Его серые глаза вспыхнули холодным удовлетворением учёного, чья догадка получила подтверждение.
— Совершенно верно. Браво, поручик. Теперь скажите, понимаете ли вы значение этой находки?
Александр вновь посмотрел на разложенные листки. «Деньги — это чеканенная свобода» — написал Достоевский спустя десятилетия. У Берестова этой свободы не было. Он понимал слишком многое и собственное знание пугало его сильнее самой находки. Обычный поручик мог заметить грубую ошибку. Человек, способный сразу назвать происхождение, назначение и будущие последствия этих денег, вызвал бы опасное любопытство. Александру Бризену, историку-реконструктору XXI века, предстояло решить, какую долю будущего может открыть открыть людям 1812 года поручик Берестов, сохранив собственную тайну.
— Сколь смею судить, ваше превосходительство, беда может оказаться весьма тяжёлой, — начал он, тщательно выбирая обороты. — Вражеские войска продвигаются по русским губерниям. Им требуются хлеб, овёс, скот и подводы. Серебряная монета дорога, запас её ограничен. Подобными листками можно расплачиваться с населением и снабжать обозы почти даром.
Канкрин слушал неподвижно. Бенкендорф опустил взгляд на сторублёвую ассигнацию, стиснутую между его пальцами.
— Бумажки станут переходить из рук в руки, — продолжил Александр. — Купец примет их у армейского поставщика, лавочник — у купца, крестьянин — у лавочника. Через несколько недель никто уже не сумеет определить, где подлинный казённый знак, где искусная подделка. Пойдёт дурная молва. Люди начнут отказываться от ассигнаций либо потребуют за товар двойную цену. Государственные сборы сократятся, снабжение войск подорожает, доверие к денежному обращению поколеблется.