Лекарь затянул перевязь вокруг его груди. Полковник резко втянул воздух и побледнел, сохранив насмешливую искру в глазах.
— Этот капитан имеет влиятельного покровителя, — добавил Канкрин. — Барона Бинье, человека, ведающего тайной разведкой Наполеона. Сообщники утверждают, что Штерн принадлежит к числу его любимых офицеров. Ему доверяют поручения, о которых порой не знают даже старшие начальники.
Последние слова легли на Берестова тяжёлым камнем. Значит, Штерн успел глубоко укорениться в наполеоновской службе. Он получил чин, заслужил доверие, проник в разведывательную сеть. Пришелец обладал временем для подготовки и пользовался возможностями огромной армии. Каждый будущий факт в его памяти превращался в готовое оружие: направление русского отступления, ошибки штабов, слабые места снабжения, даты сражений, фамилии скрытых сторонников.
Сам Берестов до сих пор плыл по бурному течению, цепляясь за случайные коряги. Штерн уже строил плотину.
Канкрин продолжал:
— Один из пленников, якобы, служил при нём курьером. Другой видел бумаги с печатью французского штаба. По их словам, фон Штерн принадлежит к числу доверенных офицеров барона Бинье, ведающего тайными операциями Наполеона в наших пределах.
Канкрин внимательно посмотрел на Берестова, перевёл глаза на Бенкендорфа.
—У меня имеется предчувствие, господа, пока только смутное ощущение, что фон Штерн имеет какое-то отношение и к делу, о котором я хотел бы поговорить с вами особо и без лишних ушей.
Последние слова Канкрин сказал немного громче, чем все остальные. Лекарь с помощником, а также гражданский шпак испарились, как джины из «1000 и одной ночи».
Канкрин подошёл к столу, аккуратно раскрыл папку. Серебряный замочек щёлкнул, и на дощатую столешницу легли несколько российских ассигнаций разного достоинства.
— Как вы полагаете, господа, что перед вами?
Бенкендорф окинул бумажки коротким взглядом. На его усталом лице мелькнула тень недоумения.
— Деньги, ваше превосходительство, — произнёс он и слегка повёл плечом, словно вопрос генерала показался ему чересчур простым.
Поручик Берестов промолчал. Как историк и военный реконструктор, много лет изучавший Отечественную кампанию 1812 года, он не раз рассматривал подобные листки под музейным стеклом, читал архивные ведомости, сверял номера, водяные знаки и подписи кассиров. Тогда старинные ассигнация оставалась безмолвным экспонатом. Сейчас они лежали на расстоянии вытянутой руки и несли в себе запах уголовного преступления и финансовой катастрофы.
Бризен знал и дальнейшее. Подделки смешаются с подлинными выпусками, усиливая расстройство денежного обращения. Торговцы начнут придирчивее всматриваться в печать, крестьяне станут принимать ассигнации с опаской, цены поползут вверх. Пострадает казна, которой придётся разбираться с огромной массой сомнительных знаков. Урон измерят миллионами рублей, однако куда тяжелее окажется невидимая рана — народное недоверие к государственным бумагам.
Поручик медленно протянул руку к «сторублёвке». Волокна подушечками пальцев ощущались слишком грубо, печатная краска местами ложилась резкими, почти самоуверенными линиями.