Глава 1 Русская эклектика
«Упадут сто замков и спадут сто оков…»
Владимир Высоцкий. «Баллада о времени»
Первый сюрприз коломенского путешествия настиг Александра Бризена ещё в Москве. Он был уверен: к лету 2026 года стремительные «Ласточки» уже окончательно воцарились на подмосковных направлениях, отправив старые электрички в музей железнодорожного транспорта. Однако к платформе подали состав из вагонов прежней породы — обновлённых, с удобными сиденьями, кондиционерами, а кое-где даже с туалетами, но всё же родом из той инженерной эпохи, где ещё слышалась стальная поступь СССР.
Коломенская платформа продолжила тему советской и постсоветской эклектики: потрескавшийся асфальт, серые швы времени, выцветшая будничность железнодорожной окраины соседствовала с современным вестибюлем, рассечённым блестящими турникетами, где прежний век, ворча и огрызаясь, уступал место постмодерну.
Александру пришли на ум слова архитектора Роберта Вентури о барочных излишествах: «Меньше — это скучно». В этом городе фраза звучала не как вызов старинному архитектурному совершенству, а как объяснение самой природы русской провинции. Коломна не стремилась быть выдержанной в одном тоне. Она жила иначе: принимала в себя разные голоса, разные эпохи, разные человеческие судьбы — и из этого многоголосия рождалась её особенная, упрямая красота.
Город существовал по слову пушкинского летописца: «Минувшее проходит предо мною…» — только здесь минувшее не уходило в небытие, а оставалось рядом, дышало в затылок современности, отражаясь в стёклах витрин и напоминая о себе не только образами, но и звуками и даже запахами.
Ко всему этому строительному многообразию идеально подходили слова Гоголя: «Архитектура — тоже летопись мира». Здесь городская хроника была написана не уверенной рукой архивариуса, а щедрым, порой прихотливым почерком самой жизни. Камень, дерево, стекло, железо, реклама, купола, провода, рельсы — всё соединялось в причудливую вязь, где каждая эпоха оставила свою букву, свой росчерк, своё родимое пятно.
Коломна казалась домотканой выделкой, где старое и новое вплетены в единый, удивительно гармоничный узор. Среди серых унылых многоэтажек плыл колокольный звон— густой и тёплый, словно мёд, он не спорил с гулом машин, а обволакивал его, превращая городскую суету в часть общего хора.
На дореволюционных купеческих особняках расселились современные вывески, будто яркие неоновые птицы опустились на плечи старого города.
На встречных полосах расходились советский трамвай и его новейший российский собрат — словно само время, озорничая, пустило их по встречным рельсам. Каменный Ленин с привычно устремлённой вперёд руководящей рукой стоял неподалёку от храма Иоанна Богослова, как онемевший вождь ушедшей эпохи, не стёртой из памяти, но сохранённой в учебниках истории рядом с новыми параграфами.
Коломна не просто помнила свою историю — она дышала ею. Здесь прошлое лежало не под стеклом, снабжённое музейной табличкой; оно встречало внимательного прохожего ажурной аркой, стилизованной вывеской, потускневшей кирпичной кладкой, неожиданным поворотом улицы. Нужно было лишь смотреть. Как писал Пушкин, «следовать за мыслями великого человека есть наука самая занимательная»; Александр Сергеевич мог бы добавить, что постигать биографию древнего города — занятие ничуть не менее увлекательное.