Однако никакого храма не было, как не было и Коломны. Вместо неё сомкнулись стены просторной комнаты в добротной деревенской избе, залитой мутным дневным светом. Через окна проникал ещё и характерный шум, обычно сопровождающий войско на постое. Посреди комнаты громоздился широкий письменный стол — алтарь канцелярской власти, заветная мечта любого карьерного бюрократа.
За столом восседал плотный лысеющий мужчина лет сорока, в пехотном мундире первой половины XIX века. Его лицо выражало такую степень служебного негодования, словно Александр совершил возмутительное преступление против воинского устава.
Мысль работала лихорадочно. “Воротник и обшлаги красные – Санкт-Петербургская инспекция уже после создания дивизий. Точно, золотом на белых эполетах 11 и 2 — 11-я дивизия, 2-й полк. Кескгольмский. Тонкая бахрома на эполетах — штаб-офицер”.
В голове Бризена работал привычный идентификатор практикующего историка-реконструктора. “Только что я тут делаю? Что вообще всё это значит?”
— Что вы себе позволяете, поручик? — строго вопрошал штаб-офицер Кексгольмского полка, пронзая Бризена ледяным взглядом. — Прекрасная картина! Офицер спит в приёмной его превосходительства!.. Нечего сказать, хорош гусь!
Александр сморгнул. Видение не пропадало. Наоборот, каждая подробность усиливала эффект присутствия: скрип половиц под сапогами, тугой ворот мундира, запах бумаги, воска и чернил, сухой хруст пера в соседней комнате, собственная усталость, давившая свинцовой тяжестью. Он присутствовал здесь целиком: дыханием, мышцами, болью в затёкшей шее, голодной пустотой в желудке. Мундир стягивал плечи, ремень давил в бок, сапоги казались чужими, давно не снимавшимися. Тело посылало в сознание грубые, бесспорные вести: оно измотано дорогой, давно не ело и готово снова провалиться в сон хоть стоя, хоть под грозным взором начальства. Штаб-офицера эти низменные человеческие обстоятельства смущённого поручика занимали примерно так же, как мухи на оконном стекле. Он подался вперёд, упёрши широкие ладони о край стола, и метал глазами молнии, способные испепелить проштрафившегося офицера.
— Виноват! — осторожно выдохнул Александр.
Слово спасительным щитом встало между ним и чужим начальственным гневом. Бризену требовались хотя бы несколько секунд, чтобы собрать воедино рассыпающееся сознание. Где он? Какой нынче день? Что за поручик Берестов? Герой того самого «Бородинского пробуждения»? Невозможно! Но почему тело его знает стойку, чинопочитание и интонацию провинившегося служаки лучше, чем он сам понимает происходящее?
Страх шевельнулся в нём холодной змейкой. Безумие, — если это было оно, — становилось пугающе обстоятельным и угрожающим. Оно создавало не туманные картины, а осязательные мундиры, эполеты, табачный запах, чужую усталость в костях. Александр в эту минуту ощущал себя тем паскалевским “мыслящим тростником”, который буря воображения гнёт к самой земле.
И ещё было стойкое ощущение, что произошло что-то очень важное, возможно всё объясняющее, между его прикосновением к гакманиту в церковной стене и попаданием пред светлые очи штаб-бюрократа, но память упорно отказывалась подсказывать, что именно.