Слева, почти у самой земли, блеснул крошечный огонёк. Берестов прищурился. Сердце, разогнавшись во время погони, билось глухо, тяжело, с какой-то животной настороженностью. Впереди, за частоколом молодых осин, пряталась низкая поляна. На ней под кривым навесом из грязной парусины дрожал масляный фонарь. Его жёлтое пламя металось от сквозняка, мазало светом по веткам деревьев, мокрой траве, разорённым сундукам и саквояжам. Вся поляна походила на вскрытое брюхо дорожной кареты: одежда Бенкендорфа валялось в чёрной жиже, сюртук с выпоротой подкладкой был наброшен на пень, испачканные бумаги прилипли к земле, словно осенние листья. Пуговицы с гербом, дорожная чернильница, измятый шейный платок, сломанная крышка сундука, шёлковая подкладка, выпоротая ножом с нетерпеливой злобой. Грабители были усердны и дотошны. Их пальцы рылись в чужих вещах с сосредоточенностью людей, которым приказали найти нужную вещь и они занимались этим делом упоенно и самозабвенно.
Четверо. Берестов пересчитал их взглядом, задерживая дыхание. Один сидел у костра и держал левую ногу задранной на пенёк. Второй, длинный, с впалыми щеками и засаленным платком на шее, резал подкладку шинели коротким кривым ножом. Третий шарил в дорожном сундуке, то и дело озираясь к навесу. Главный сидел под парусиной, где масляный свет лепил на его лице резкие тени и его черты показались Берестову знакомыми. Перед ним лежали бумаги Бенкендорфа, разложенные на каком-то сюртуке из багажа графа. Рядом темнела кожаная шкатулка с тонкими латунными уголками.
Шкатулка была раскрыта. Крышка откинута, бархатная внутренняя обивка поблёскивала влажным вишнёвым оттенком. Двойное дно, о котором говорил Бенкендорф вполголоса, с той сдержанной тревогой человека, привыкшего бояться за государственные секреты, похоже, ещё не выдало себя. Главарь перебирал письма осторожно, кончиками пальцев, поднося листы к фонарю. В его движениях не было лихорадочной жадности и поспешности разбойника. Он работал как архивист, исследователь, как человек, знающий цену каждой подписи и печати.
Берестов почувствовал, как под рёбрами у него сжалась пружина азарта. Рядом с ним беззвучно опустился на корточки урядник, осмотрел на поляну, затем перевёл выжидающий взгляд на поручика.
Берестов медленно развёл два пальца, указал вправо, потом кивнул на навес. Два казака потекли в сторону настолько бесшумно, что казалось, они вовсе не касаются мокрой земли. Их шашки оставались в ножнах, пистоли были прижаты к груди, чтобы железо случайно не звякнуло о медную пряжку.
«История — это философия в примерах», — шепнул из памяти Бризена Болингброк. Сейчас примером предстояло стать ему самому. Он дождался, когда длинный грабитель наклонился над сундуком, раненый отвернулся к костру, а главный поднял очередной лист к фонарю и коротко свистнул, срываясь с места.
Урядник вылетел первым, широким тёмным комом. За ним, с двух сторон, хлынули казаки; мокрые бурки распахнулись, сапоги ударили по раскисшей земле, чей-то приглушённый вскрик оборвался хрипом. Длинный с ножом попытался выпрямиться, но казачий кулак врезался ему в скулу с сырым чавканьем. Раненый вскинул пистолет здоровой рукой, однако кремень только высек жалкую искру: сырость съела выстрел. Казак в синем чекмене сбил его плечом, и оба рухнули к костру, рассыпав угли по мокрому мху.