Берестов скакал рядом с урядником, всё сильнее ощущая, насколько ночной конный марш далёк от романтических картин из старинных гравюр, являясь прежде всего тяжёлым, грубым испытанием для тела. Сабля при каждом толчке больно била по бедру, пистолет за поясом натирал бок, мокрое седло казалось жёстким и чужим, а стремена то и дело заставляли ныть непривычные к такой езде колени. Человек из будущего, привыкший к удобным креслам, ровным дорогам и сухой обуви, с трудом удерживал равновесие, чувствуя, как от тряски немеет спина и каменеют пальцы на поводьях.
Урядник держался в седле с такой естественной лёгкостью, будто не мчался сквозь дождливую ночь по раскисшей дороге, а сидел у себя дома на завалинке. Его корпус едва заметно подавался в такт конскому ходу, рука спокойно лежала у повода, а лицо оставалось невозмутимым и казалось, ни холодный дождь, ни хлёсткий ветер, ни тяжёлая дорога не доставляли ему ни малейшего неудобства. Для Берестова эта езда была мучительным усилием, для казака — привычным делом его степной жизни.
Первые три версты дались особо тяжко. Время растянулось, как тетива в луке. Каждый поворот дороги обещал находку или засаду; всякий придорожный куст принимал очертание согнувшегося человека. У Берестова пересохло во рту, хотя вода текла по губам. Он держал лицо неподвижным, но под этой офицерской маской тревога ходила кругами, словно зверь в тесной клетке.
Первым знак подал дозорный. Он резко поднял руку, и вся кавалькада осела, сбавляя ход. Впереди, там, где дорога спускалась к сосновому перелеску, темнела крупная, перекошенная громада.
Повозка.
Она стояла наполовину в колее, наполовину в кустах, уродливо накренившись на левый бок. Передняя ось была переломлена; одно колесо, соскочившее с места, лежало в грязи, будто отрубленная конечность. Оглобли торчали в разные стороны, словно рёбра ископаемого мамонта. Коней увели. Парусиноый верх был рассечён ножом. Внутри зияла ограбленная темнота.
Берестов спешился. Ноги сразу ушли в размытую землю. Он подошёл к повозке, провёл рукой по мокрой дверце, ощутил под пальцами свежие задиры. Здесь ещё сохранялось чужое недавнее присутствия — едва уловимое, тревожащее, как дыхание человека, вышедшего из комнаты минуту назад.
— Это зашквар, — произнёс он почти беззвучно, спохватился, посмотрел на казаков, однако те вели себя естественно и никакого удивления не выказывали – мало ли на каком языке изволит балаболить барин.
Урядник присел у колеса, тронул ладонью грязь, зачем-то понюхал её, перевёл взгляд на обочину. Двое казаков опустились рядом. Прикрытый полой бурки, зажёгся маленький масляный фонарь. В его свете лица донцов казались строгими и древними, добавляя жути к окружающему пейзажу.
— Ось свежо лопнула, — сказал урядник наконец. — Видите, ваше благородие, дерево светлое, дождём ещё не потемнело. Гнали шибко. В ямину угодили, да груз тяжёлый сверху придавил.
Берестов взял лампу, посветил внутрь. От багажа не осталось вообще ничего: обрывки кожаных ремней, холстина, рассыпанная солома, медная пуговица, катавшаяся у порога. Пустота казалась живой, насмешливой. Она смотрела на него чёрным нутром повозки и молча показывала белый холщовый язык.