— Поручик!
Он остановился.
Флигель-адъютант сидел всё так же прямо, хотя усталость уже проступала в каждой черте. Боль высасывала из него краски, делала губы сухими, глаза глубже. Но взгляд его оставался твёрдым — взгляд человека, который мог потерять кровь, но не право требовать.
— Вы спасли мне жизнь. Теперь спасите то, ради чего я ехал.
Бенкендорф произнёс эти слова, поправляя повязку и в свете свечей блеснул отражённым светом на перстне чертополох.
Бризен коротко кивнул, поправив тесный воротничок мундира так, чтобы граф тоже увидел его перстень. Он поклонился Бенкендорфу, затем Витгенштейну.
— Постараюсь быть достойным оказанного доверия.
Витгенштейн коротко бросил:
— На войне старание хорошо для молитвы. Для дела потребно исполнение.
Берестов-Бризен усмехнулся про себя: вот она, настоящая эпоха, без романтической позолоты. Здесь не спрашивают о мотивации, не утешают, не объясняют сверх необходимого. Здесь дают поручение и ждут результата. В английской традиции самый жёсткий приказ звучит «do or die» — сделай или умри. Русская крылатая фраза беспощаднее и требовательнее: «Умри, но сделай!» Ощутите разницу, джентльмены!
Он вышел в сени. Пахло дымом, мокрым сукном, конским потом и сырым деревом. Из раскрытой двери ударил ночной ветер, холодный, живой, пахнущий дождём и грозой. Во дворе уже седлали лошадей; казаки переговаривались вполголоса, кто-то подтягивал подпругу, кто-то ругнулся, когда конь ударил копытом по настилу. Берестов спустился по тёмной лестнице навстречу сырой августовской ночи. Пальцы сами проверили перевязь, эфес сабли, пистолеты. В груди всё ещё жил страх, но рядом с ним уже поднималось другое чувство — собранное, холодное, почти профессиональное. Его личное исследование исторических событий 1812 года закручивалось по-настоящему.
Глава 6 Встреча с будущим.
Августовская ночь висела над разорённым трактиром тяжёлым, мокрым пологом. Дождь, мелкий и злой, сёк по кровельную дрань, шипел в придорожной грязи, стекал по чёрным, закопчённым стенам, будто сама тьма плакала дёгтем. Под навесом конюшни, где ещё недавно ржали измученные кони, пахло кислой соломой, пороховой гарью, пролитым квасом и человеческим страхом — тем особенным, острым духом, который остаётся после насилия дольше запаха крови.
Поручик Берестов стоял посреди двора, по щиколотку в жидкой грязи. На нём темнел промокший мундир, воротник холодно лип к шее, с козырька фуражки, которой он заменил тяжелый кивер, редкими струями сбегала вода. Лицо его казалось спокойным, почти каменным; только у правого виска билась тонкая жилка, выдавая скрытое, горячее волнение. Внутри этого офицера, под суровым обличьем человека эпохи шпаг, эполет и приказов, тревожно ворочался пришелец из иного века Александр Бризен, привыкший к архивной пыли, музейным витринам и аккуратным реконструкциям с заранее известным исходом. Он мучительно пытался вспомнить хоть кусочек хотя бы одного документа, где было описано – где, когда, при каких обстоятельствах состоялось ограбление личного порученца императора и почему о нём молчали, как рыбы, все известные Александру первоисточники.