«История есть свидетельница времён, свет истины, жизнь памяти», — всплыло в сознании историка латинское изречение Цицерона, когда-то выписанное им в университетскую тетрадь. Его свидетель в данном конкретном случае оказался тёмен, слеп и явно страдал амнезией.
Десяток казаков, приданный поручику, рассредоточился по двору. В зыбком свете сальной свечи, укрытой от дождя ладонью, мелькали мокрые чубы, потемневшие чекмени, ременные перевязи, кривые сабли у бедра. Люди двигались молча, с той степной осторожностью, что рождалась в седле и закалялась в ночных разъездах. Один казак, пригнувшись, рассматривал грязь у ворот; другой шарил под навесом коновязи; третий, широкоплечий и усатый, снял с забора обрывок разорванной тесьмы и вертел его у самых глаз.
Урядник, сухой, жилистый донец с лицом, будто вырезанным из потемневшего дуба, подошёл к Берестову и снял шапку. Вода стекала с его седых усов, но в прищуренных глазах горела азартная, охотничья искра.
— Дозвольте слово, ваше благородие.
Берестов кивнул.
— Говори.
— Повозка какая была?
— Дорожная, графская. Крытая. Тяжёлая.
— Запряжена?
— Тройкой.
Урядник коротко коротко хмыкнул.
— Тогда ей только один путь отсюда. К мельнице идти нельзя – после дождя глина по брюхо, там и порожняя телега сядет, словно корова в болоте. У смолокурни мосток узок, боковые жерди гнилые; тройка с крытой повозкой никак не пройдёт. Остаётся большак. Широк, песчанен, корнями креплён. Туда и ушли.
Поручик всмотрелся в лицо казака. В глазах урядника не было ни дерзости, ни самодовольства; только спокойная, суровая уверенность следопыта. Проверить его слова было нечем. В двадцать первом веке он мог бы развернуть карту, сопоставить источники, запросить камеры наружного наблюдения. В августе 1812 года оставалось только поверить на слово этому стреляному стражу русского фронтира.
— Верно мыслишь, братец, — тихо сказал Александр. — По коням.
Казаки вскочили в сёдла ловко и бесшумно, точно выросли из тёмных конских спин. Берестов поставил ногу в стремя, ощутил под ладонью влажную кожу седла, поймал на себе казачьи взгляды и откровенно смутился — весь его опыт выездки XXI века казался сейчас пародией на навыки этих людей, буквально родившихся конно и оружно.
«Смелость есть начало дела, но случай — его господин», — подумал он, садясь верхом и уже даже не пытаясь вспомнить, откуда явилась эта мысль: из Плутарха, из безымянной летописи или из собственного отчаяния.
Они вылетели за ворота цепкой, тёмной стаей. Лошади, покрытые влажным серебром усталости, храпели и рвали поводья; из-под копыт взлетали комья жидкой земли. Дождь бил в лицо, холодными иглами забивался под воротник, слепил глаза. Лесная дорога сперва тянулась меж низких полей, где рожь, недожатая и прибитая ливнем, лежала скорбными полосами. По краям чернели изгороди, редкие берёзы метались в темноте по ветру, словно белые руки испуганных женщин.
Ночь жила множеством тревожных звуков: ветер протяжно выл в придорожных кустах, дождь шуршал по траве и дробно стучал по кожаному козырьку, кони тяжело дышали, копыта глухо чавкали в размокшей земле, а редкие казачьи оклики тонули в сырой темноте. И порою среди этого мокрого гула чудилось нечто иное — будто кто-то невидимый шепчет за спиной, вздыхает в лесной чаще или осторожно ступает рядом; но то лишь человеческое сознание, измученное ненастьем, само рождало призраков из ветра, дождя и гнетущего ночного сумрака.