Казаки тем временем разощлись по сторонам, изучая влажную землю. Урядник подошёл к офицеру, вытирая ладони о мокрый чекмень.
— Четверо их было, ваше благородие.
— Уверен?
— Как в воскресной молитве. Один сапог немецкий, каблук узкий. Второй широкий, русский, и шаг тяжёлый, мужицкий. Тут ещё двое — один хромоват, носок волочит; другой лёгок, вертляв, всё стороной ходит. Больше следов нет. Повозки другой также нет: колея одна, графская. Кони ушли налегке, колёсного следу далее никакого.
Берестов стиснул перчатку в кулаке.
— А багаж?
Урядник посмотрел в сторону леса. Там сосны стояли густо, мокро, неподвижно. Меж стволов лежал такой мрак, что фонарный огонёк перед ним казался жалкой жёлтой мошкой.
— Всего увезти на руках не могли, — произнёс Мокроусов. — Сундуки графские тяжёлые, тюки объёмные. Четверым людям далеко с ними не уйти, особливо по такой сырости. Оттащили прочь от дороги, спрятались в чаще, там и потрошат. След свежий. Земля ещё дышит.
Берестов опустил взгляд. От разбитой повозки к лесу действительно тянулась смятая трава, на сырой обочине виднелись глубокие вдавленные полосы, будто кто-то волок тяжёлый сундук, часто меняя руки. На кусте висела длинная нитка синего сукна; дождь качал её, как тонкую жилку, вырванную из чужого тела.
В эту минуту поручик ощутил странное раздвоение острее, чем прежде. Александр Бризен, человек будущего, понимал: перед ним стандартная криминалистическая задача. Берестов, офицер действующей армии, слышал за деревьями возможный треск курка и видел в каждом тёмном просвете неприятельский силуэт.
— Фонари прикрыть, — приказал он. — Сабли вынуть без звона. Порох беречь от сырости. Живыми взять хотя бы одного, коли возможно. Бумаги искать прежде всякого добра.
Казаки молча кивнули. В их движениях появилась хищная собранность. Усталые кони остались у дороги под присмотром двух человек; остальные, пригнувшись, потянулись к лесной кромке.
Дождь зашумел сильнее, словно сама ночь старалась скрыть их шаги. Сосны приняли погоню в свои мокрые недра. Где-то впереди, за смолистыми стволами, невидимые грабители разрезали графские чемоданы, вытряхивали бельё, ломали дорожные шкатулки, шарили грязными руками в чужих бумагах. Среди этих бумаг должен лежать тот самый секретный пакет, запечатанный двуглавой императорской печатью.
Берестов первым ступил под чёрные ветви. Холодная хвоя коснулась его щеки, точно предупреждающий палец и лес, угрюмый августовский лес, сомкнулся за ними, как тяжёлая дверь.
Мокрый лес дышал Берестову в лицо холодной прелостью, словно сама земля белорусского поозерья, измятая колёсами артиллерийских повозок и копытами усталых коней, пыталась выговорить через туман глухое предупреждение. Ночь давно потеряла звёзды. Над верхушками сосен висела низкая, закопчённая тучами темень; с ветвей срывались тяжёлые капли и падали на папахи, на бурки, на ружейные замки, обмотанные тряпицей от сырости. В этом лесном мраке всякий шорох казался живым существом.
Поручик Берестов остановился у поваленной ели. Он поднял ладонь в мокрой перчатке, и казаки за его спиной растворились между чёрными стволами так бесшумно, будто выросли из этой лесной чащи вместе с папоротником и гнилой корой.