Позже Александр прочитал и посмотрел «Ларец Марии Медичи» . Фильм ему понравился, книга меньше, продолжение читать не смог: начал и забросил. И без него всё стало и так ясно: Березовский абсолютно положительный персонаж, но такого псевдонима всё равно не хотелось — не будешь же каждому объяснять, в чью честь тебя называют Березовским.
Погрузившись в воспоминания, Александр не заметил, как оказался у цели своей поездки.
Церковь Иоанна Предтечи возникла впереди внезапно, словно проступила из летнего марева. Сначала выступил общий силуэт; по мере приближения всё отчётливее становились детали: полукруглые апсиды, спокойно выступающие из основного объёма; узкие окна, похожие скорее на осторожные разрезы в толще стены, чем на проёмы; грубая фактура камня, не скрытая современной побелкой; граница между древней кладкой, монументальной, сложенной с первозданной гармонией, сохраняющей свою вековечную силу, и поздней надстройкой — изящной, красивой, лишённой тяжести.
В этом храме всё было сдержанно, лишено излишней роскоши и оттого особенно величаво — как облик человека, многое пережившего, но сохранившего достоинство. Он походил на корабль, пришвартованный к берегу времени. Белый корпус стен, округлость апсид, купола с крестами — всё напоминало судно, пережившее не один шторм и не потерявшее курса. Малые главки стояли у борта, словно верные матросы; центральный шатёр поднимался мачтой; золотой крест ловил солнце, как парус ветер.
Выше проводов, выше крыш, выше заборов, выше всех бытовых «надо», «потом», «некогда», «перезвоню» сияла тонкая золотая точка над шатровым куполом. Его крест не кричал, не ослеплял нарочитым блеском; он просто уверенно принимал свет, будто в этом и заключалась его вечная работа — быть последней высотой, куда поднимается взгляд.
Кладка, особенно в нижней древней части, была неровной. Где-то камень сидел плотно, будто строители вложили в него всю силу рук и терпение; где-то швы растворялись в возрастной шероховатости, и стена становилась похожа на кожу, покрытую морщинами. У основания росла трава — редкая, сухая, местами примятая, местами упрямо тянувшаяся вверх.
Над храмом висело грозовое небо — низкое, тяжёлое, сизое, с глухой, нарастающей тяжестью. Казалось, ещё немного — и оно разорвётся раскатом, после которого неподвижный летний зной вздрогнет, встрепенётся и разбежится босиком по лужам.
Слева от вросшего в землю каменного портала, среди потемневших известняковых квадров, белел прямоугольный блок. В его шероховатую поверхность был врезан загадочный зверь — гибкое тело вытянулось в стремительном движении, острая морда упрямо указывала куда-то за пределы рельефа. Каменное создание словно пыталось вырваться из тесной плоскости и продолжить свой бег по древней кладке.
Александр достал планшет, раскрыл фотографию оригинала барельефа, сделанную в краеведческом музее, сличил с копией в стене.
-Ах, как нехорошо обманывать старших! – пробормотал он удовлетворённо.
На музейном оригинале зверь смотрел в одном направлении, а здесь, на копии — чуть-чуть в другом. Для туриста – не существенно, а для въедливого перфекциониста, каким считал себя Бризен, это было знаком, что копия намеренно изменена, чтобы сбивать с толку тех, кто попытается использовать рельеф как указатель на что-то.