Молодой лекарский помощник уже выстриг узкую прядь вокруг рассечённой кожи и теперь мазал кожу чем-то холодным и вонючим. Пахучая влага стекала за воротник, вызывая нервную дрожь.
У противоположной стены стоял Канкрин. Походный сюртук висел на его угловатой фигуре свободными складками, высокий воротник был расстёгнут, на запачканных сапогах засохла серая глина. Даже здесь, среди лазаретной суеты, генерал-провиантмейстер сохранял свою сухую сосредоточенность. Казалось, походная буря внесла в убогую избу всех против их воли и только этот человек вошёл по собственному расчёту, заранее определив что делает и зачем.
Рядом примостился какой-то гражданский шпак — молодой, бледный, с растерянным и утомлённым лицом, совершенно нелепый среди бинтов, шинелей и лекарств. Перед ним лежала щегольская папка из тиснёной кожи, особенно неуместная в полевом лазарете. В дорожной чернильнице подрагивало чёрное зеркало чернил; очищенное гусиное перо нерешительно застыло между тонкими, непривычными к грубой работе пальцами. Возле локтя сиротливо стояла маленькая песочница для просушки свежих строк.
Он некоторое время рассматривал Берестова с неприятной внимательностью человека, привыкшего находить пропавший сухарный мешок среди сотни одинаковых фур. Этот взгляд не давил открыто, зато медленно проникал под всякую защиту.
— Начнём ещё раз, Александр Петрович, — сказал Канкрин. — С самого начала. Вы увидели предводителя шайки при каком свете?
— Горел фонарь. Костёр… Вспышки от выстрелов…
Канкрин повернул голову к клерку:
— Запишите: освещение слабое, с краткими яркими вспышками. Свидетель мог ошибиться в оттенках одежды и волос.
Перо быстро заскрипело по плотной бумаге.
Берестов невольно проследил за ним. Каждое сказанное слово превращалось в свидетельство, получало чёткие очертания, становилось уликой. Ему показалось, что острый кончик пера движется прямо по его памяти, вскрывая спрятанные слои.
— Какого роста этот человек? — продолжил Канкрин.
— Выше среднего. Примерно на полголовы выше меня.
— Сложение?
— Стройное. Сильные плечи. Двигался легко.
— Как военный?
Берестов помедлил.
Перед ним вновь возникло лицо главаря: спокойные глаза, слишком уверенная посадка головы, точные движения. Из памяти вынырнула связка движений незнакомца, оставившая болезненно ясный след. Такие вещи не принадлежали этому столетию. Александр знал это столь же твёрдо, как знал гул собственного сердца.
— Да, — ответил он наконец. — Строевая выправка у него была офицерская.
— Запишите, — распорядился Канкрин. — Предположительно строевой офицер. Привычен к верховой езде и рукопашной схватке.
Штафирка аккуратно вывел несколько быстрых строк, посыпал их мелким песком и стряхнул крупинки на край стола.
— Лицо? — спросил Канкрин.
— Худое. Скулы резкие. Подбородок тяжёлый. Возле левой брови проходил тонкий шрам… Но я не уверен, может быть это была только тень…
— Волосы?
— Тёмные, коротко остриженные.
— Коротко — это сколько?
Берестов показал. В серых глазах Канкрина блеснуло любопытство.
— Для французского офицера стрижка несколько необычная. Запишите подробно, без толкований.