Берестов вытер кровь рукавом и подвёл итог ночной погоне. Задание Витгенштейна и просьбу Бенкендорфа он выполнил, но теперь у истории появился чужой вор с отмычкой.
Глава 7 Фальшивый Фон Штерн и другие фальшивки.
Тесная курная изба дышала печным теплом, мокрым сукном и горьковатым уксусом, которым штаб-лекарь промывал раны. Под низкими закопчёнными балками возле почерневшей иконы Николая Угодника коптила сальная свеча, укреплённая в медном подсвечнике.
За тонкой бревенчатой стеной шумел летний ливень. Тяжёлые капли барабанили по тесовой кровле с упорством тысяч походных барабанщиков. Под навесом храпели у коновязи лошади, звякали удила, рядом двое обозных солдат укрывали рогожами мешки с овсом. Потеря каждого четверика кормового зерна могла к утру оставить целый разъезд без коней, и потому люди Канкрина охраняли армейский провиант почти с той же ревностью, с какой гренадеры берегли полковые знамёна.
Иногда сквозь гул дождя прорывался далёкий скрип обозных колёс: армейские фуры тянулись из Дрисского лагеря, уводя с собой армию.
Бенкендорф сидел возле стола, обнажив правое плечо. Его мундир с отпоротым эполетом висел на спинке дубовой лавки. Тёмное сукно напиталось дождём и кровью, серебряное шитьё потускнело, белая подкладка окрасилась ржавыми пятнами. Пуля пропахала мышцу возле ключицы и вышла наружу, оставив глубокий рваный след. Полковник держался прямо, словно присутствовал на торжественном разводе перед императорским дворцом. Только резкая складка между светлыми бровями выдавала его страдания.
Штаб-лекарь, сухощавый немец с серебряными очками на длинном носу, осторожно извлекал из раны окровавленные ошмётки одежды. При каждом новом движении пинцета Бенкендорф вздрагивал всем телом. Его здоровая ладонь сомкнулась на краю лавки, и крепкое дерево тихо скрипело под напряжёнными пальцами.
— Потерпите, Александр Христофорович, — бормотал доктор, склоняясь над повреждённым плечом. — Суконное волокно осталось внутри. Такая мелочь способна натворить больше бед, чем французская пуля.
— Делайте своё дело, — коротко ответил полковник.
Голос прозвучал ровно, почти лениво, только на бледном лбу выступили прозрачные капли пота. Бенкендорф отвёл взгляд к маленькому окну, по слюдяному стеклу которого ползли серебристые струйки. В его серых глазах застыла сдержанная ярость человека, временно обездвиженного из-за беспомощной плоти.
— Везучий вы человек, Александр Христофорович, — произнёс лекарь, ловко орудуя своими инструментами. — Кость цела. Пуля прошла через мягкую ткань. Счастливая рана, если горячка не разыграется.
Бенкендорфа коротко усмехнулся.
— Счастье, доктор, — выдохнул он, — понятие удивительно растяжимое.
— Можете ругаться, — добродушно разрешил лекарь. — Многие господа офицеры находят это полезным средством от боли.
— У меня бедный запас крепких выражений.
— Тогда стисните зубы.
Доктор промыл повреждённую плоть, вложил мягкую корпию и обмотал плечо длинным полотняным бинтом. Бенкендорф молчал, лишь дыхание становилось прерывистым и неглубоким.
На соседнем табурете, напротив флигель-адъютанта у печи сидел Берестов. Влажная рубаха липла к спине, затылок тяжело ломило. Поручика знобило после ночной скачки, хотя рубаху он уже сменил на сухую, а промокший мундир висел возле печи, испуская терпкий запах пота, конской шерсти и болотной воды.