— Держи! — хрипло выкрикнул Берестов, но голос сорвался, превратился в рваный шёпот.
Пистольный выстрел грянул справа, пуля ушла в тёмную хвою. Лошадь под главарём шарахнулась, затем рванула между соснами. Мокрые ветви хлестнули всадника по плечам, плащ распластался за спиной, и через несколько мгновений ночь поглотила его вместе со стуком копыт. Только эхо ещё металось между стволами, словно чёрная птица, потерявшая гнездо.
Берестов остался сидеть на раскисшей земле.
Грязь холодила ладони. Кровь текла от виска к щеке, смешивалась с дождём, собиралась у подбородка тёплой солоноватой каплей. Казаки шумели вокруг, поднимали раненых, вязали пленных, ругались вполголоса, искали бумаги под разорванной парусиной. Урядник подошёл к нему, присел рядом, заглянул в лицо с тревожной суровостью.
— Ваше благородие… живы?
Берестов хотел ответить, но язык плохо слушался. Он смотрел туда, где исчез всадник, и чувствовал, как внутри него поднимается холод — холоднее лесного дождя, страшнее свежей раны. Этот холод не имел отношения к боли. Он рождался из знания, которое в один миг изменило весь смысл его пребывания здесь.
Он больше не был единственным чужаком в 1812 году. Где-то в мокрой ночи, среди просёлков, застав, штабных квартир, придворных салонов и полевых кухонь, двигался другой человек с памятью будущего. Человек, умеющий бить ногой в голову, читать чужие архивы глазами профессионала и произносить слова так, как их не произносят в этом веке никто.
Берестов медленно закрыл глаза. Ему вдруг показалось, что над тёмной Россией, над обозными кострами, над французскими биваками, над казачьими пикетами и сонными деревнями раскрылись невидимые часы. Их стрелки слегка подрагивали, выбирая направление движения. Где-то в глубине механизма щёлкнула новая шестерня, и весь огромный век, ещё не знающий своих пожаров, слегка дрогнул и начал обратный отсчёт.
— Ваше благородие? — повторил урядник тише.
Берестов открыл глаза. В них уже не было оглушённой растерянности. Только боль, сырой блеск лихорадки и жёсткая, страшная ясность.
— Шкатулку, — сказал он сипло. — Бумаги собрать до последнего клочка. Пленных держать отдельно. И коня мне.
Урядник нахмурился.
— Вам бы лекаря, барин. Башку вам, прости Господи, едва не проломили.
Берестов ухватился за край мокрой казачьей бурки, заставляя себя подняться. Земля качнулась, лес пошёл кругом, в горле вспухла тошнота. Он выстоял, хотя лицо пальцы дрожали так, что портупейная пряжка звякнула о рукоять сабли.
— Лекаря потом, — выговорил он.
Он снова посмотрел в чёрный проход между соснами. Там уже стих конский топот, однако Берестов знал: погоня только началась. И эта погоня вела не просто за беглым налётчиком. Она уходила дальше, сквозь дым Отечественной войны, сквозь канцелярии и ставки, сквозь будущие десятилетия, где каждый неверный шаг мог обернуться новой бездной.
Ночь по-прежнему лила холодную воду на лесную поляну, размывала следы сапог и копыт, гасила последние угли. Над шкатулкой дрожал огонёк масляной лампы, похожий на слабую человеческую душу среди огромной, равнодушной тьмы.