Влажная земля дышала запахом полыни, прелого листа и вчерашнего ливня. На тяжёлых травяных стеблях дрожали прозрачные капли. Солнце ещё пряталось за хвойной стеной, однако все народные приметы уже обещали привычные тяготы летнего перехода: пыльную духоту, слепней над конской попоной, пересохшее горло, воспалённые глаза и нагретый палящим солнцем обжигающе горячий металл, оставляющий на коже красный след, если коснуться его ненароком. Военная пора отнимала у каждого времени года его невинность. Зимний снег становился саваном, весенняя распутица — западнёй, осенний дождь — лихорадкой. Летний зной превращался в медленную кузницу, где человеческую выносливость испытывали огнём.
Птицы перекликались в вершинах деревьев, однако их звонкие трели уже не казались мирными. После ночных приключений слух Берестова-Бризена стремился распознавать угрозу в любом лесном шорохе. Резкий треск напоминал взводимый курок; короткое хлопанье крыльев отзывалось в сознании ударами плети; далёкий стук дятла дробился подобно редкой ружейной пальбе. Даже спокойная речь природы приобрела военный акцент.
Мерин ступал осторожно, выбирая сухие края глубокой колеи. Александр время от времени придерживал его, вслушивался и осматривал заросшие обочины. Внешнее безлюдье тревожило сильнее открытого движения. Французский лазутчик мерещился за каждым буреломом. Поручик почувствовал чужое присутствие задолго до появления всадников и всё же заметил их лишь после негромкого окрика:
— Стой! Кто таков?
Голос прозвучал справа, из-за молодой осины.
Берестов натянул повод. Мерин вскинул голову, шумно пережевал удила. Из утренней сырости отделились два конных силуэта; ещё трое возникли позади, перекрыв тракт. Дозорные выбрали удобное место: слева дорогу подпирало топкое болото, справа теснился непролазный ельник. Любая попытка уйти закончилась бы среди корней либо в трясине.
Впереди сидел усатый унтер-офицер на невысокой гнедой кобыле. Его обветренное лицо потемнело от солнца, дыма и бесчисленных маршей на открытом воздухе. Под глазами пролегли сизые тени, возле сухого рта собрались терпеливые морщины. Чёрный кивер, защищённый походным чехлом, был глубоко надвинут на лоб. Ладонь покоилась возле эфеса, а спокойный прищур выдавал человека, привыкшего отличать растерянного путника от опасного лазутчика раньше, чем тот успеет назвать своё имя.
Судя по обмундированию, Берестова задержали гродненские гусары. Синие доломаны, украшенные белыми, туго переплетёнными шнурами, потемнели на плечах от росы; голубая отделка воротников почти скрылась под дорожной пылью. Свёрнутые ментики были приторочены к сёдлам. На боках покачивались потёртые ташки, у колен поблёскивали стальные ножны. Убранство «голубых гусар», нарядное на столичном параде, здесь приобрело суровую выразительность рабочего инструмента. Серебро потускнело, сукно выгорело, сапожная кожа покрылась серыми морщинами, сохранив при этом узнаваемое полковое достоинство.
Самый молодой дозорный старательно изображал скуку. Пухлые губы кривились в беспечной полуулыбке, хотя светлые глаза цепко следили за правой рукой незнакомца. Другой всадник, сухощавый и длинноносый, незаметно отвёл коня на полкорпуса в сторону, освобождая себе пространство для сабельного удара. Третий придерживал короткий кавалерийский карабин поперёк седла.