Посреди поляны одинокая телега обозначала жилище начальника авангарда. Над оглоблями натянули выцветший парусиновый полог. Под ним виднелись охапка свежего сена, сложенная бурка и прожжённая шинель. Рядом стоял перевёрнутый бочонок, исполнявший обязанности походного стола. На его рассохшейся крышке лежала краюха ржаного хлеба, возле неё поблёскивала небольшая серебряная чарка. Эта единственная дорогая вещь выглядела случайной гостьей среди бедных родственников.
Дежурный офицер сидел у тележного колеса, накинув на плечо заношенный ментик. Услышав приближающиеся копыта, он поднялся, стряхнул с чакчир сухие иглы и приветствовал прибывшего с вежливой сдержанностью. Сон ещё держался в покрасневших глазах, однако голос звучал ясно.
— Поручик, прошу простить за скромный приём. Яков Петрович осматривает посты.
— Долго ждать придётся?
— Утром он в седле долго не задерживается. — Молодой гусар указал на парусиновый навес. — Располагайтесь. Кулеш скоро поспеет, чарка тоже найдётся. У нас приказ старый: «На марше быть бодру и веселу. Уныние свойственно одним старым бабам. По прибытии на бивак — чарка водки да суворовская каша»(**).
Последние слова он произнёс с тёплой усмешкой, явно подражая громовому басу своего начальника.
Берестов спешился. После долгой езды ноги плохо слушались; земля под подошвами слегка качнулась, словно палуба на тихой волне. Поручик передал повод коневоду и осторожно коснулся повязки.
— Благодарю за гостеприимство. Позвольте пока осмотреться.
Дежурный согласно кивнул и возвратился к остывающему завтраку. Его спокойствие уже не казалось Александру беспечной расхлябанностью. До главного бивака незваный человек добрался бы лишь через несколько скрытых рубежей. Кажущаяся открытость служила наружной оболочкой сложного полевого порядка, понятного тем, кто провёл в седле половину жизни.
У ближайшего костра в закопчённом котле тяжело дышала густая пшённая каша, щедро сдобренная салом. Деревянная ложка неспешно прокладывала борозды в золотистой массе, послушная крепкой руке усатого солдата. По соседству томилась жидкая похлёбка с репой, луком и говяжьей костью. Над огнём плыл густой, манящий аромат, цеплялся за одежду, проникал под кожу и настойчиво звал к котлу.
После долгой ночной дороги голод вдруг поднялся в Берестове, как разбуженный зверь. Ещё несколько минут назад тревога держала все остальные желания в железном кулаке, но теперь хватка ослабла — и внутри поручика уже маршировало целое голодное войско, требуя своей доли. Пустота под рёбрами скреблась, ворчала и намекала, что перед запахом горячей каши отступает даже страх.
На полосе чистого мха лежали разобранный пистолет, ветошь, огниво и жестяная коробочка с оружейным жиром. Под сосной сушились выстиранные портянки. К корявому суку подвесили две фляги, чтобы вездесущие муравьи не добрались до сладковатого кваса. Молодой рядовой выколачивал пыль из синего доломана, ударяя одежду о гладкий ствол. Каждая мелочь рассказывала собственную повесть о вчерашнем переходе: порванный ремешок помнил резкий карьер, прожжённый рукав хранил искру ночного костра, засохшая грязь на ташке отмечала болотный брод.