Между стволами показалась головная пара всадников. За ней выехали ещё четверо, покрытые мелкой серой пылью. Впереди всех держался Кульнев.
Вороной конь шёл широким упругим шагом, легко раздвигая грудью утренний влажный воздух. На блестящей шее вздувались тугие жилы, чёрная грива прилипла к ремням оголовья. Генерал сидел глубоко и свободно, словно седло давно стало частью его могучего тела. Крупная фигура возвышалась над спутниками; широкие плечи заполняли синий гусарский мундир, потемневший возле воротника. Дорожная пыль серела на чакчирах и сапогах. Длинная сабля покачивалась у левого бедра, касаясь нижним кольцом стремени.
Густые бакенбарды с ранней проседью подчёркивали тяжёлые скулы. Загорелое лицо хранило следы бессонной ночи: веки припухли, глубокая складка пересекала переносицу. Вместе с усталостью в нём жила неукротимая внутренняя энергия. Такие черты природа создаёт крупными мазками, оставляя тонкую отделку людям более спокойной судьбы.
Приближение командира ощущалось раньше любого приказа. Молодые офицеры подтягивались, солдаты становились расторопнее, даже лошади поворачивали головы к знакомому профилю. Авторитет Кульнева не нуждался в парадном обрамлении. Он действовал подобно сильному магниту, мгновенно выстраивавшему разрозненные железные опилки вдоль единого направления.
Дежурный шагнул навстречу и начал доклад. Генерал слушал, медленно стягивая перчатку зубами. Затем бросил повод подбежавшему денщику и осмотрел поляну быстрым цепким взглядом. От этого короткого движения словно ничего не укрылось: ни плохо прикрытый артиллерийский ящик, ни забытая возле огня фляга, ни незнакомый поручик с белой повязкой на виске.
— Кого это ко мне принесло с зарёй? — прогремел Кульнев.
Мерин Берестова отступил на полшага и натянул повод в руках коновода. Несколько молодых гусаров улыбнулись: начальственный бас был привычной частью полкового быта, почти такой же, как утренняя труба.
Александр приблизился, чувствуя, как депеша под мундиром жжёт грудь сухим бумажным жаром.
— Поручик Берестов. Чрезвычайное поручение, Яков Петрович.
— Из главной квартиры?
— От генерала Канкрина.
Кульнев тяжело соскочил на землю. Подошвы глубоко врезались в мягкую почву. Он передал перчатки денщику, поправил сабельную портупею и протянул широкую ладонь.
— Давайте вашу чрезвычайность. Посмотрим, ради чего добрый конь ломал ноги до завтрака.
Берестов извлёк промасленный футляр. На короткое мгновение пальцы замешкались возле застёжки; сказались ночная усталость и боль в разбитом виске. Генерал заметил эту слабость. Его суровый взгляд стал внимательнее, хотя голос сохранил прежнюю громкость.
— Голова давно перевязана?
— Со вчерашнего вечера.
— Сознание теряли?
— Ненадолго.
— Тогда после разговора покажетесь полковому лекарю. Пустая храбрость казённого жалованья не стоит.
В резких словах угадывалась забота, тщательно спрятанная под командирской грубостью. Берестов неожиданно почувствовал облегчение. Перед ним стояла живая знаменитость, лишённая бронзовой неподвижности будущего памятника: утомлённый человек с пылью на сапогах, голодный после утреннего разъезда, раздражённый штабными посланиями и по-отечески внимательный к чужой ране.