* * *
Мечом я занялся, когда смог выдерживать урок целиком и после него ещё оставались силы ходить. Марро разрешал работать острым клинком отдельно, на свободном месте, где никого (имея в виду, конечно же, себя) нельзя задеть. Для упражнений вдвоём мы использовали гладкие деревянные планки: мечи они плохо напоминали на вид, зато достаточно хорошо напоминали после попадания по пальцам. Мелких синяков на руках стало столько, что на старые следы болезни я почти перестал обращать внимание.
Самой обидной оказалась привычка зажимать рукоять изо всех сил. Мне казалось, что так надёжнее, но через несколько движений кисти деревенели, плечи поднимались, а острие гуляло где ему не полагалось. Марро замечал это сразу, велел ослабить пальцы, а потом останавливал меня снова, потому что теперь я почти выпускал планку. У него всё выглядело до раздражения просто: показывал движение, я повторял, получалось что-то похожее, но стоило ему изменить расстояние на полшага — и я уже не мог достать до него, не потеряв равновесия.
Когда мне казалось, что следует ударить сильнее, он предлагал попробовать. Я пробовал, Марро уходил в сторону, касался моей руки деревяшкой, и урок возвращался к началу. Особенно плохо удавалось сдерживаться, если появлялась возможность попасть: я бросался в оставленный просвет с радостью собаки, увидевшей открытую калитку. Охранник перехватывал мою планку и без усилия ставил свою мне под рёбра.
— Ты ведь уже видел, чем это кончается, — напомнил он после очередной попытки. — Зачем опять полез? Я тебе ещё и место оставил то же самое.
Ответ состоял из нескольких непечатных слов, которые в Мире вряд ли оценили бы по достоинству. Однажды я всё-таки произнёс одно вслух, и Марро поднял брови, спросив, на каком это языке. Я замер, потом пожал плечами и ответил, что когда-то услышал. Это было правдой, хотя и не той, которую он понял.
Марро захотел узнать значение, и я объяснил: значит, что у меня плохо получилось. Он посоветовал запомнить, потому что ещё пригодится, а я хмыкнул и осторожно выдохнул. Допытываться охранник не стал и вернулся к упражнению.
Признаваться в переселении я уж точно не собирался. Марро видел, как ребёнок чуть не умер от жара, а потом начал путаться в самых простых вещах, и у него имелось объяснение на любой мой странный вопрос.
Я не чувствовал себя убийцей Лисаро: не выбирал его, не выталкивал, не торговался за тело. Но всякий раз, когда Марро называл меня по имени, оставалось неприятное ощущение, будто отвечаю на чужой зов и надеюсь, что никто не заметит. Со временем отвечать стало легче, а вот думать об этом по-прежнему не хотелось.
* * *
К концу второй недели занятий я впервые заметил, что успеваю следить не только за деревяшкой в руке Марро. Раньше всё внимание уходило на неё: где она сейчас, куда движется, не прилетит ли снова по пальцам? Остальной человек почти исчезал, я забывал про его шаги и собственные ноги, а затем очень удивлялся результату. В тот день наставник предложил привычное упражнение, медленное, с остановками, и я всё равно несколько раз ошибся, хотя заранее знал, что он собирается сделать.