Язык, на котором говорил Марро, тоже был чужим, хотя до сих пор я этого не замечал. Понимал его без усилий, отвечал теми же словами, но теперь попробовал мысленно повторить: «Ты меня узнаёшь?» Звуки отличались от русских; знакомые значения сидели в непривычных оболочках. Я прошептал по-русски: «Что за херня?» — и с неудовольствием услышал собственный новый голос, который срывался, шипел на согласных и был выше прежнего.
Долгое время я просто лежал, то требуя от себя проснуться, то перебирая всё более нелепые объяснения: похищение, чужая шутка, повреждение мозга. Ни одна версия не объясняла руку, но отбрасывать их окончательно не хотелось. Если отказаться от всех, останется только то, что никак не могло произойти. Попаданец — от самого слова я едва не рассмеялся, однако смех закончился кашлем.
Когда читаешь такие истории, переселение кажется чем-то похожим на переезд: непривычно, кругом чужие люди, зато новая жизнь, возможности и обязательно что-нибудь полезное в нагрузку. В нагрузку мне пока достались язвы. Я осторожно повернул голову к двери, собираясь позвать Марро и выяснить, существует ли хоть какая-нибудь простая причина происходящего. Только что у него спрашивать — на какой мы планете, почему мне четырнадцать или где ближайшая психиатрическая больница?
Среди воспоминаний лежали названия, на которые я сначала не обращал внимания: Мир, Узкое море, Тирош, Лис, корабли, уходившие на Волантис. Я повторил их про себя и замер, потому что сочетание Мира, Тироша и Лиса уже слышал раньше, на русском. Читал обсуждения, разглядывал карты, запоминал всякую ерунду про драконов и воюющие семейства, не предполагая, что однажды она станет полезнее номера телефона. «Песнь льда и пламени», она же «Игра престолов»; меня снова затошнило, и на этот раз я успел повернуться сам.
К следующему приходу Марро я подготовил вопрос попроще и спросил, далеко ли мы от Летних островов. Он остановился в дверях с миской, от которой слабо поднимался пар. По тому, как он медлил с ответом, я понял, что лёгкого вопроса опять не получилось.
— Если бы я знал, — сказал Марро и поставил миску на ящик. — Что последнее помнишь? Про корабль, Лисаро, про то, что мы здесь делали.
Я принялся рассказывать о починке, запинаясь на словах, за которыми не поспевали чужие воспоминания. Видел сломанный брус, людей по пояс в воде и дядю, спорившего с плотником. Тот тыкал пальцем в мокрые доски и всё время повторял, что обещал заделать течь, а не вырастить новый лес посреди палубы. Марро подсказал про руль и обшивку, но, когда я дошёл до первых больных, придвинул ящик и вложил мне ложку в руку.
— Ешь сначала, — велел он, помогая мне приподняться. В жидкой похлёбке плавали размокшие кусочки и немного крупы; было ли там мясо, я не разобрал. Первые глотки получились почти такими же неудачными, как с водой, потом дело пошло лучше. Желудок болезненно сжался, требуя ещё, но больше половины миски я не осилил.
— А где Дядя? — спросил я, когда Марро потянулся забрать посуду. Я держал миску обеими ладонями и не отпустил. Он убрал руку, а я почему-то продолжал смотреть на его пальцы.