— Умер позавчера, — ответил Марро. — Заболел уже после тебя, к вечеру перестал вставать. Утром ещё разговаривал.
Я смотрел на него, не понимая, какое слово должно идти следующим. Дядя обмахивал меня листом и обещал, что станет легче; на указательном пальце у него всегда оставалось пятно чернил, потому что он сам проверял записи, даже если уже заплатил за это другому человеку. Мне хотелось спросить, почему Марро меня не разбудил, но ответ был очевиден. Он мог будить сколько угодно: мальчишка лежал на этой койке без сознания, умирал, а потом вместо него открыл глаза я.
Ложка дрожала в похлёбке, и я всё-таки отдал миску. Освободившиеся руки было некуда деть; я положил их на колени, сжал пальцы и снова разжал. Горе оказалось чужим и моим одновременно: я никогда не видел Даронио Вейтиса, но помнил, как прятал улыбку, когда тот ругался с неуступчивым продавцом. Я не выбирал любить этого человека — получил готовое чувство и сразу узнал, что адресовать его больше некому.
Я расспросил о могиле, и Марро пообещал отвести меня туда, когда смогу встать. После этого он хотел закончить разговор, даже придержал меня за плечо, но я успел спросить об остальных. Он замялся, произнёс моё имя, словно ещё надеялся отговорить от расспросов, и устало потёр переносицу.
— Сколько нас осталось? — повторил я, уже зная ответ и всё ещё надеясь ошибиться. Из коридора доносился ровный плеск. Кусок дерева ударился о борт, откатился и ударился опять, пока Марро собирался с ответом.
— Двое, Лисаро, — сказал он наконец. — Мы с тобой. Больше на корабле никого нет.
К вечеру я смог сесть без чужой помощи. Марро был наверху, а я сидел, опустив ступни на пол, и уговаривал себя подняться; между койкой и дверью оставалось всего несколько шагов. Глядя на них, я впервые в жизни пожалел, что расстояние нельзя отменить усилием воли. Колени затряслись, едва на них лёг вес, и пришлось ухватиться за балку, пережидая тёмные пятна перед глазами.
В коридоре было светлее, но так тесно, что локти задевали переборки. За приоткрытой дверью соседней каюты виднелась пустая койка со сбитой подушкой, и я отвернулся, сосредоточившись на лестнице. На нижнюю ступеньку удалось только сесть: сил подниматься уже не осталось. В свете, падавшем с палубы, шевелилась оборванная верёвка, когда наверху послышались шаги и появились сапоги Марро.
— Я же сказал лежать, — напомнил он, наклоняясь ко мне. Я ответил, что надоело и хочется посмотреть, где мы оказались. Марро оглядел меня, спустился на две ступеньки и подставил плечо. — Держись крепче, а то обратно тебя на верёвке потащу.
По ступеням мы поднимались медленно. Он почти нёс меня, но делал вид, что только помогает, а я слишком боялся отпустить руку, чтобы спорить. Наверху ударила влажная жара, и к знакомым запахам примешался дым. Я зажмурился, открыл глаза и несколько секунд видел только яркие пятна.
«Добрая доля» — так назывался корабль, и имя всплыло, когда я разглядел сколотое перило у левого борта. Я помнил его целым, а теперь вдоль него лежали доски, обрубки канатов и какие-то деревянные детали. Выше торчал неровный обломок мачты; парус убрали, зато кусок грязной парусины натянули вместо навеса. Ближе к корме стояли вёдра, бочка с отрубленным верхом и почерневший котелок.