Я не сразу ответила. За год он уже признавал недостатки прежней системы, но сказать просто, без оговорок, ему все еще было трудно.
— Знаю. И спасибо, что помогаете.
Мы не стали друзьями. Зато в споре он больше не начинал с того, что комиссия знает лучше, а я старалась не приписывать ей равнодушие прежде, чем услышу возражения.
Тивена я нашла на лугу за западной стеной. Год назад здесь состоялся его третий самостоятельный полет; теперь он разговаривал с мальчиком, у которого только начали раскрываться крылья. Неподалеку ждал взрослый наставник — страховать и давать команды должен был он.
Я остановилась у ограды. Тивен заметил меня, кивнул и снова повернулся к младшему.
— А если я не пойму, куда возвращаться? — спросил тот.
— Сначала высоко не поднимайся. Видишь меня? Я останусь здесь.
Тивен не пытался объяснить ему все об обращении. Иногда хватало, что рядом стоял мальчик, переживший такой же страх и не смеявшийся над ним.
Наставник подошел проверить крылья, показал, куда встать, и разрешил короткий разбег. Первая попытка вышла совсем низкой, зато ученик удержался на ногах. Через минуту захотел попробовать снова.
Я ушла, убедившись, что мешать не нужно.
На дорожке встретился Кай с двумя деревянными планками. Он шел чинить кухонную полку, которую сломал Оли.
— Она же вчера была целая.
Кай пожал плечами: Оли опять решил куда-то залезть. За год тот стал выше, но привычек не изменил и теперь, вероятно, доказывал Берте, что уже большой.
Я спросила, не трудна ли Каю починка. Он ответил, что хочет успеть до завтрашнего приезда господина Берна и показать ему работу.
Связь Кая с Бернами за год стала совсем не такой, какой ее представляли в первом маршруте. Он не переехал к ним. Не получил заранее приготовленной роли. Зато проводил в мастерской господина Берна один-два дня в неделю. Иногда ночевал. Иногда возвращался раньше. Эдвина до сих пор училась не спрашивать каждые полчаса, что он уже умеет. Кай учился говорить ей, когда вопросов слишком много. Месяц назад он впервые сам попросился приехать к ним на три дня. Когда вернулся, заявил, что кухня Колыбели все равно лучше. Я спросила почему. Он ответил:
«Там Берта».
С этим спорить было трудно.
Я попросила позвать кого-нибудь из взрослых, когда понадобится закреплять полку на стене, и пошла дальше.
На кухонном столе лежали три письма Рины. Она почти год жила с Эрданом и давно перестала добавлять «пока». Комнату мы освободили лишь тогда, когда она сама увезла вещи, оставив одну коробку на случай приезда.
Теперь Рина писала младшим чаще, чем мне. В этот раз письма предназначались Асе, Тивену и Берте. На последнем конверте стояла приписка: «Жене тоже можно прочитать, если будет вести себя нормально».
Берта, месившая тесто, сообщила, что по такому условию письмо мне не полагается. Потом все-таки пересказала главное: в следующем месяце Рина приедет с братом. Надолго ли, не написала. Я положила конверт обратно, улыбаясь знакомой скупости на объяснения.
Из кладовой появился Оли, возмущенный тем, что Берта не разрешила ему нести большую корзину. Она объяснила, что дело в тяжести, и предложила попробовать.