– Хоффман во всем признался.
Голос Тристана Фогта, отражаясь эхом от стен, разбудил его рано утром и безжалостно вырвал из сна. Гуго машинально посмотрел на стул около кровати. Пусто. Адель не было. За разукрашенными морозом замерзшими окнами стояла темень, лишь на востоке небо слегка посветлело. В здании сохранялась ночная тишина, но откуда-то снизу уже доносился запах кофе. Гуго почесал колючий щетинистый подбородок и скривился.
– Что значит «во всем признался»? – тупо спросил он.
– В убийстве Брауна. – Фогт смотрел на него широко открытыми глазами.
Когда Гуго опустил ноги с койки, ему показалось, что пол вибрирует. Всякий раз, приближаясь к концу дела, он чувствовал, как его охватывает странная меланхолия, похожая на конец любви. Однако сегодня ему что-то не верилось.
– Он хочет с вами поговорить, – настойчиво сказал Фогт.
– Разумеется, – только и выдавил Гуго.
Берт Хоффман сидел на койке и смотрел на посетителя. Опухоль спала, и теперь Гуго отчетливо разглядел его светлые глаза.
– Это я убил Брауна, – четко произнес Берт.
Казалось, его голос заметался по всему одиннадцатому блоку, смешиваясь с кислой влагой, которую источали кирпичи, с затхлой вонью помещения, никогда не видевшего солнечного света. Гуго взял стул, поставил у стены, сел, снял шляпу. Температура оставалась высокой, и ему было нелегко унять дрожь.
– Каким образом?
– Съездил ему кулаком по лбу и заставил принять цианид.
– А цианид где взяли?
– Украл в аптеке, пока лежал с бронхитом.
Гуго хлюпнул носом и закашлялся. Вчерашняя ледяная ванна вышла ему боком. Жар затопил виски, готовый вылиться наружу. В такие минуты хронические болячки могли обостриться. Гуго постарался вынырнуть из путаницы случайных мыслей и хоть как-то сохранять ясность мышления.
– Почему вы его убили?
– Все равно не поймете, – с запинкой ответил Хоффман.
– А вы попробуйте объяснить.
Санитар согнулся в три погибели и зашелся в приступе кашля – лишнее доказательство того, что именно Хоффмана Йоиль видел в коридоре с Бетанией.
– Браун затащил меня в преисподнюю. Сначала в Ирзее, потом здесь. Скажите, герр Фишер, на дворе действительно двадцатый век?
Гуго промолчал.
– Век прогресса! – Хоффман истерически засмеялся. – Я видел такое, чего не должен видеть человек, живущий в век прогресса. Как-то, вскоре после приезда в Аушвиц, я уронил банку с формалином. Открыл окно, чтобы проветрить комнату, и выглянул наружу. Там стояла семья. Отец, мать и ребенок нескольких месяцев от роду. Палач-душитель повалил на землю отца с матерью и убил. Знаете, кто такие душители?
– Нет, – ответил Гуго; во рту у него пересохло.
– Душители кладут железную палку на горло приговоренным, прыгают на нее и балансируют до тех пор, пока не сломаются позвонки. Я подумал, что эти двое совершили нечто ужасное, иначе бы их расстреляли.
– А ребенок?
– Палач раз-другой стукнул его головой о землю, точно свежевыловленного осьминога.
Гуго зажмурился. Вспомнил новорожденную, растоптанную на станции, и мерзкое чавканье. Голова закружилась, а воздух в камере сделался густым, хоть черпай ложкой.