– И что это значит?
– Давным-давно, в незапамятные времена, где-то умер еврей. Ох, умер еврей. Что же, никто не живет вечно, – шепотом перевел Гутман. – Не беспокойтесь о нас, герр Фишер. Йоиль – всего лишь еврей. Евреем больше, евреем меньше, какая разница вам, нацистам?
14
Игла проколола кожу и вошла в вену. Йоиль вздрогнул.
– Потерпи, я быстренько, – успокаивающе пробормотала Бетания.
Йоиль всегда отворачивался, когда у него брали кровь. Однако после того, как иголка уже впивалась в руку, любопытство пересиливало: он поворачивался и смотрел, как красная жидкость стекает по трубочке в стеклянный флакон.
Во время забора крови он старался не двигаться, а потом бессильно оседал на стуле. Голова начинала кружиться, ноги дрожали. Йоилю это не нравилось, да и иглы он боялся… Неправда! На самом деле он ничего не боится.
Сестры, те, что подобрее, старались успокоить, говорили, мол, больно не будет, но разве можно доверять взрослым? Что бы они ни говорили, происходило ровно наоборот. Когда кровь брала Бетси Энгель, она нарочно делала так, чтобы рука посинела и раздулась. Эта злобная ведьма по сто раз тыкала иголкой, якобы не попадая в вену. Приходилось терпеть, ведь кровь нужна для лечения Габриэля. Дома, в Болонье, они часто ссорились, случалось, и дрались из-за какой-нибудь игрушки, но брат все равно оставался его лучшим другом.
Йоиль вспоминал, как они ходили в Сады Маргариты, где росло множество цветов и пахло весной. Или на холмы, склоны которых по вечерам усеивали фонарики светлячков, и луна казалась огромным светящимся глазом. А однажды папа отвел их на самый верх башни Гаризенда. Они страшно устали, карабкаясь по ступенькам, но оно того стоило. Сверху был виден весь город: красные дома под черепичными крышами и другие башни, торчащие там и сям, словно одинокие деревья. Теперь воспоминания поблекли, и Йоиль боялся, что скоро забудет все напрочь.
Было еще кое-что неприятное. Он вдруг понял, что не может вспомнить лиц матери и отца. Забыл даже, как выглядит Габриэль, хотя они были одинаковыми. Он боялся, что еще чуть-чуть – и он не узнает семью при встрече. В такие минуты следовало хорошенько зажмуриться и изо всех сил думать о чем-нибудь хорошем. Например, о запахе щелока от свежевыстиранного белья. Или об аромате рагу из кухни. Папином одеколоне, которым тот брызгал себя за ушами после бритья. Йоиль садился за стол и пробовал нарисовать их портреты. Глаза, рты, носы появлялись на бумаге черта за чертой, и он вспоминал лица. Худое, угловатое папино, нежное мамино и лицо брата. Рисовать Габриэля было все равно что смотреться в зеркало.
– Ну вот, почти закончили, – произнес голос Бетании, возвращая Йоиля в реальность.
– Ага, – сказал он.
Сестра ободряюще улыбнулась и закрыла глаза. Рука с иглой задрожала, лицо побледнело. Сегодня она с самого начала показалась Йоилю какой-то странной.
Бетания тоже была еврейкой, только из Франции. Довольно молчаливая. Немецкий она знала, но говорить с Йоилем по-немецки не хотела, просила его говорить по-итальянски.
На самом деле она не была медицинской сестрой. В Париже она работала детским врачом и настоящим профессором в медицинском университете. Когда ее привезли в лагерь, поставили на службу в десятый блок, поэтому она жила в Штаммлаге, могла носить обычную одежду и питалась лучше остальных заключенных. Йоиль слыхал, что в Биркенау люди получают на обед лишь жидкое варево, которое называется аво. Глядя на Бетанию, можно было подумать, что она в последние два дня ест только этот самый аво. Щеки ввалились, подбородок заострился, глаза запали.