Гуго отвел глаза и уставился на кожаную спинку переднего сиденья. После вскрытия тела Брауна позвоночник разболелся не на шутку, рука горела, в плоть вгрызались тысячи крохотных муравьиных жвал. Лишь прикосновение к пузырьку с морфином могло вернуть ему желание жить. Он сунул руку в карман, нашарил холодное стекло. Убежать бы отсюда без оглядки. Вернуться в Берлин, подальше от этого жуткого места со всеми его загадками.
– Приехали, герр. – Шофер повернулся к нему. – «Канада». Вас подождать?
Гуго поднял глаза. Машина стояла между рядами кирпичных бараков. На обочинах прямой как стрела дороги лежали груды чемоданов, узлов, свернутых одеял, велосипедов и детских колясок. Всего понемногу. Гуго насчитал за металлическим забором тридцать зданий, как и сказал ему водитель. Позади торчали высокие, густо коптящие трубы, а чуть поодаль в небо поднимался желтоватый дым.
– Да, подождите, пожалуйста, у главных ворот, – ответил Гуго. – Боюсь, я задержусь тут на некоторое время, после чего хочу размять ноги.
Шофер красноречиво покосился на его трость, но промолчал.
Гуго выбрался из машины. Сердце продолжало барабанить, в висках гудело. От первого же глотка ледяного воздуха его затошнило. Он привалился к стволу березы и выблевал на снег весь свой обед. Кислый желудочный сок наполнил рот и ноздри, мешаясь с вонью горелого мяса, насквозь пропитавшего все вокруг. По сути, это был даже не воздух. Сплошной сладковато-горький смрад.
– Хайль Гитлер! – гаркнул голос за спиной.
Утерев рот платком, Гуго повернулся. Перед ним стоял высокий крепкий парень. Глаза – стеклянные шарики, из-под фуражки с черепом выбиваются короткие черные волосы. Должно быть, это и есть Адам Шмидт, охранник, обнаруживший записку в сугробе.
– Хайль Гитлер! – ответил Гуго.
– Сперва всегда так, – усмехнулся парень и потер в воздухе пальцами. – Потом помаленьку привыкаешь. Комендант сказал, что вы хотите со мной поговорить.
– Да. – Гуго сплюнул и еще раз вытер губы. – Расскажите, как вы нашли записку?
– Значит, так. – Шмидт подошел к куче вещей, сложенных у наполовину спиленного дерева. – Она валялась здесь. Береза треснула под тяжестью снега, и нам пришлось ее спилить. Записка лежала под снегом.
– Вы кому-нибудь еще о ней говорили?
– Нет, как можно! – воскликнул Шмидт. – Мне приказали молчать.
– Хорошо. Вас кто-нибудь о чем-нибудь спрашивал в то время, пока вы руководили работами?
– Вроде бы нет.
– Где служит фрау Браун?
Охранник указал на барак слева.
– Благодарю за помощь.
На бараке белой краской был намалеван номер. Гуго вошел.
Дневной свет бледными потеками лился из окон на длинные, грубо сколоченные столы. Сюда вываливали содержимое чемоданов и баулов, регулярно привозимых на скрежещущих тележках. Чего тут только не было! Ворохи одежды, обувь, кастрюли, пеленки, лекарства, духи, деньги, сигареты, консервы, фотоаппараты. Словом, все, что можно обнаружить в багаже. К вони горелого мяса здесь примешивались запахи кожи и картона.
Гуго тупо таращился на вещи, сам не понимая, что ищет. Барахла было столько, что на сортировку ушли бы месяцы. Чемодан еврейки-француженки, пристреленной на станции, тоже лежал где-то здесь. Он заметил погремушку и машинально потянулся за ней. Затем увидел еще одну, потом – крохотные ботиночки и платьица, куклу и резной деревянный волчок. Гуго отдернул руку, словно обжегшись. Сколько детей в Аушвице?