Глава 1. Тайна
Понедельник начался с дождя.
Не с того романтичного ливня, который описывают в романах — когда капли стучат по карнизу, а героиня стоит у окна с чашкой кофе и думает о своём, — а с мерзкой питерской мороси, которая забивается в капюшон, превращает укладку в мочалку и заставляет асфальт блестеть, как спина мокрой рыбы. Я выскочила из общежития в 8:12, проспав будильник ровно на семнадцать минут, и теперь неслась по Невскому, лавируя между зонтами, которые норовили выколоть мне глаз.
Филологический факультет. Третий курс. Понедельник. Восемь сорок утра.
Я влетела в аудиторию за секунду до звонка, мокрая, красная, с рюкзаком, который весил, как чемодан с кирпичами.
Внутри было душно — старые радиаторы шпарили так, что окна запотели изнутри, и в этом влажном тепле висел запах мокрых курток, дешёвого кофе из автомата и чьих-то духов с ванилью. Тридцать пять человек сидели за длинными столами, сколоченными ещё при царе Горохе.
— Марин, ты опять, — прошипела Катя, отодвигая для меня стул. — Вторая пара — Александр. Он сегодня злой.
— Почему злой?
— Не знаю. Может, кандидатскую защитил, а счастья не увидел…
Я фыркнула, вытаскивая из рюкзака ноутбук. Кнопка включения залипла от влаги, и экран загорелся только с третьего раза. На заставке — фотография кота, которого я нашла в подъезде месяц назад и который теперь жил в общаге на правах коллективного талисмана.
Кот смотрел на меня с укором. Я смотрела на кота с укором. Мы оба понимали, что ничего хорошего сегодня не будет.
Александр Сергеевич вошёл ровно в 8:40.
Он всегда входил ровно. Не за пять минут до звонка, как нормальные преподаватели, и не через десять минут после, как те, кому плевать. Он входил секунда в секунду, и от этого казался ещё более невыносимым. В руках — потертый портфель (кожаный, коричневый, с одной сломанной застёжкой), в глазах — выражение человека, который утром выпил кофе, но кофе его предало.
— Доброе утро, — сказал он, ставя портфель на кафедру. — Надеюсь, выходные прошли продуктивно.
Голос у него был… странный. Я не могла это объяснить. Он говорил тихо, но отчётливо, с лёгкой хрипотцой, которая пробивалась, когда он произносил длинные гласные. Как будто внутри него сидел другой человек, который пел в душе, но вынужден был читать лекции о постмодернизме.
Александру Сергеевичу было двадцать девять. Кандидат наук. Сын заведующего кафедрой зарубежной литературы, который был сыном профессора, который был сыном… в общем, династия. Он вёл у нас английский с третьего семестра, и за это время я успела выучить его привычки лучше, чем таблицу неправильных глаголов.
Он поправлял очки, когда нервничал. Он стучал пальцами по кафедре, когда ему было скучно. Он никогда не смотрел в окно — только на студентов или на доску. И он никогда, ни разу, не улыбался во время пары.
Улыбался он только в коридоре, когда думал, что его никто не видит, и улыбка у него была… другая. Как у человека, который знает что-то, чего не знают остальные.
* * *
Дорогие читатели! Я рада приветствовать вас в моей новой истории!