На сцене стоял микрофон. Пустой зал пах пивом и пылью.
Я села за барную стойку. Бармен — бородатый мужчина лет сорока — посмотрел на меня.
— Тебе что?
— Кока-колу.
— В такую рань?
— Я не пью.
Он кивнул. Налил колу в стакан со льдом. Я взяла его и стала смотреть на сцену.
Дверь за кулисами открылась. Вышел Саша. Он снова был в своем фирменном черном стиле, в чёрной футболке и джинсах — без куртки, без макияжа. Волосы влажные, как будто он только что из душа.
Увидел меня — и остановился.
— Ты рано! – удивился он. – Рад тебя видеть.
— Не могла сидеть дома.
Он подошёл и сел рядом на барный стул. Заказал воду. Внимательно посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло знакомое преподавательское выражение.
— Что-то случилось? – спросил он серьезно.
Я замялась. Не хотелось вываливать на него всё сразу, да еще перед концертом. Но держать это в себе – было невыносимо.
— Нет, со мной всё в порядке…- сказала я. — Просто… о твоем секрете знает еще один человек — Филипп. Он видел афишу где-то. Но сказал, что никому не расскажет. Я в нем не уверена… Он – скользкий… — и я замолчала.
Саша покрутил стакан с водой, сделал пару глотков, а потом сказал:
— Я знаю, что Филипп в курсе моего секрета. Он подходил ко мне.
Я замерла.
— Когда?!
— Во вторник, — Саша усмехнулся. — После пары. Ждал меня у кафедры. Сказал: «Александр Сергеевич, я знаю о вашем увлечении. Не волнуйтесь, я не расскажу. Но я хочу, чтобы вы знали: я знаю».
Глава 5. Осенний семестр
Ноябрь выдался мокрым.
Не просто дождливым — мокрым насквозь, как будто город кто-то окунул в ведро с водой и забыл вынуть. Дождь шёл каждый день. То мелкий, моросящий, от которого зонт был бесполезен; то крупный, хлёсткий, забивающийся за шиворот; то с ветром, который выворачивал зонты наизнанку и бросал их под ноги прохожим. Питер — это не город, где живут. Это город, где учатся терпеть.
Я терпела плохо.
К концу ноября выяснилось, что я — не просто отстающая студентка. Я — кандидат на отчисление. И это не фигура речи, не преувеличение, которым я пугала себя по ночам. Это был факт, который озвучила мне куратор — Валентина Павловна, женщина с усталыми глазами и папкой, в которой, судя по толщине, хранилась вся моя академическая биография, включая пропущенные семинары.
— Марина, — сказала она, не поднимая глаз от бумаг. — У вас хвосты по трём предметам. Зарубежная литература — пропущено четыре семинара. Латинский — не сдано два теста. История зарубежной критики — эссе не написано вообще. Я не спрашиваю, что случилось. Я спрашиваю: что вы собираетесь с этим делать?
Я сидела напротив неё, сжимая в руках рюкзак, и чувствовала себя так, как чувствует себя человек, которого застукали за чем-то постыдным. Хотя ничего постыдного я не делала. Я просто перестала успевать.
Нет, не так. Я перестала хотеть успевать.
Потому что всё, что раньше казалось важным — конспекты, семинары, эссе, — вдруг стало казаться бессмысленным. Я ходила на пары, но не слышала их. Открывала книги, но не читала. Садилась писать — и смотрела в пустой экран ноутбука, пока за окном темнело. А потом шла в «Подвал» — и там, среди грохота барабанов и проводов, среди запаха пива и бетона, среди людей, которые не спрашивали, почему у меня хвосты по латинскому, — я чувствовала себя живой.