Я оцепенела и была на грани обморока.
Как они смели опошлить наши отношения?! Мы даже не целовались ни разу!..
Он… как будто не смел ко мне прикоснуться!
…Кто-то в аудитории засмеялся. Тихо так, исподтишка. Нехорошо…
Я закрыла тетрадь и встала. С прямой спиной, гордо, вышла из аудитории — на середине семинара, под недоумённым взглядом преподавателя.
Не оборачиваясь.
В коридоре я прислонилась к стене. Как будто вынырнула из тухлого болота.
Слухи!.. Сплетни… Так вот, что значит ждёт меня?!
Я сразу заподозрила Филиппа в их распространении. Кто, если не он? Это вполне в его стиле – чужими руками, а сам не при чем.
Конечно, я всё-таки верила, что Филипп не станет вредить. Что он не такой. Что он сказал правду — «я тебе не враг».
Но, видимо, я ошибалась. Филипп был слишком умён, чтобы говорить сам. Слишком идеален, чтобы замарать руки. Он просто… обронил слово. Там. Здесь. Полушёпотом. Как будто случайно. Как будто заботясь. «Вы знаете, мне кажется, Марина… нет, я не уверен… но я слышал… не хочу сплетничать… просто предупреждаю…»
Глава 6. Латынь и кофе
Суббота кружила голову и пахла корицей.
Я сидела на диване в его квартире, поджав ноги, с чашкой чая в руках, и смотрела, как он ищет что-то на полке. Книги у него стояли в два ряда — не потому что было много, а потому что он, кажется, никогда не выбрасывал ничего. Учебники по латыни соседствовали с томиками поэзии, монографии по литературоведению — с потрёпанными сборниками нот. На самой верхней полке лежала стопка виниловых пластинок — Queen, The Beatles, Led Zeppelin. Я узнала обложки.
— Нашёл, — сказал он и вытащил тонкую книжку в мягкой обложке. — Грамматика латинского языка. Моя ещё, со второго курса.
Он сел на пол, спиной к дивану, и раскрыл книгу на коленях. Я смотрела на его затылок — на тёмные волосы, которые вились на концах, — и думала о том, что вижу его с новой стороны. Саша выглядел таким домашним и милым, что защемило сердце.
— Итак, — сказал он, оборачиваясь. — С чего начнём?
— С того, что я ничего не помню, — честно призналась я.
— Значит, начнём с начала.
И мы начали.
Он объяснял латынь так, как никто никогда не объяснял. Не по учебнику — по логике. Не «так надо запомнить», а «вот почему так». Склонения превращались в систему, падежи — в историю, глаголы — в живые существа, которые менялись в зависимости от времени. Он рисовал схемы в моей тетради, писал примеры, придумывал ассоциации. Иногда смеялся над моими ошибками — не обидно, мягко, — и от этого смеха мне хотелось ошибаться ещё, чтобы слышать его смех снова.
— Ты знаешь, — сказал он через час, — у тебя хорошая память. Ты просто не умеешь её использовать.
— Спасибо, — сказала я. — Наверное.
Он улыбнулся. И я улыбнулась в ответ.
Мы занимались до вечера. Латынь, потом зарубежка — Вулф, поток сознания, «Миссис Дэллоуэй». Он объяснял так же — не по учебнику, а по-своему. Говорил о том, как Вулф слышала голоса, как она писала, стоя за конторкой, и о том, что в её книгах время течёт не так, как в жизни, — оно сворачивается, растягивается, застывает.