В понедельник он вошёл в аудиторию — в пиджаке, с портфелем, с очками на носу, — и я посмотрела на него другими глазами. Я видела, как он поправляет очки. Как стучит пальцами по кафедре. Как говорит о Байроне ровным, скучным голосом.
Но я знала, что под этим пиджаком – невидимая кожаная куртка. Что под этим голосом – скрывается другой голос. И внутри этого человека — другой человек!!
— Марина, вы с нами?
Я вздрогнула. Александр Сергеевич смотрел на меня. Прямо на меня. Впервые за всё время.
— Простите?
— Я задал вопрос. О влиянии Байрона на русскую литературу. Вы можете ответить?
Я моргнула. В голове было пусто. Абсолютно пусто. Как в аудитории после пар.
— Лермонтов, — сказала я, наконец. — «Герой нашего времени». Печорин — это байронический герой.
— Верно, — он кивнул. — Хотя это поверхностный ответ. Но верно.
Он отвернулся. Пара продолжилась. Но что-то изменилось. Я чувствовала это. Как будто между нами протянулась невидимая нить — тонкая, как паутина, — и я не знала, кто её рванёт первым.
Филипп обернулся ко мне и улыбнулся. Его улыбка была идеальной. Всё в нём было идеальным.
— Лермонтов, — прошептал он. — Классика. Ты молодец.
Я кивнула. Но думала не о Лермонтове. Я думала о том, как Александр Сергеевич пел «Come Together» — как будто прощался с чем-то. Как будто просил о чём-то. Как будто… как будто он был там, на сцене, настоящим. А здесь, в аудитории, — только тенью.
Звонок прозвенел. Все начали собираться. Я складывала ноутбук, когда Александр Сергеевич сказал:
— Марина, задержитесь на минуту.
Глава 1.3
Филипп напрягся. Я видела, как его спина стала каменной. Он обернулся, посмотрел на меня, на Александра Сергеевича, потом снова на меня. В его глазах было что-то — вопрос, тревога, ревность.
— Я подожду тебя в коридоре, — сказал он.
— Не надо, — ответила я. — Я догоню.
Филипп вышел. Аудитория опустела. Мы остались вдвоём.
Александр Сергеевич стоял у кафедры, перебирая бумаги. Он не смотрел на меня. Но я видела, что его руки дрожат. Совсем чуть-чуть.
— Вы были в «Подвале» в пятницу, — сказал он.
Это был не вопрос.
Я замерла. Как он узнал? В зале было темно. Я стояла у сцены, но он смотрел в зал… или нет? Может, он видел меня. Может, он узнал меня так же, как я узнала его.
— Да, — призналась я. — Была…
Он поднял голову. Наши глаза встретились. В его взгляде было что-то, чего я никогда не видела раньше – страх и сожаление…
— Я прошу вас, — сказал он тихо. — Никому не говорить.
Передо мной стоял человек, который читал нам лекции о Байроне, который поправлял очки, который никогда не улыбался… Но внутренним зрением я видела перед собой другого человека — того, кто пел про то, что не мог сказать словами.
И я до сих пор не могла примириться с этой мыслью!
Да как это вообще возможно?!
— Я никому не скажу, — ответила я.
Он выдохнул. Медленно, как будто держал этот выдох несколько дней.
— Спасибо.
Я кивнула и пошла к двери. У порога я обернулась.
— Александр Сергеевич?
— Да?
— Вы хорошо поёте. Правда.
Он ничего не ответил. Но когда я вышла в коридор, я услышала, как он тихо, едва слышно, засмеялся. И этот смех был похож на тот, который я слышала в клубе. Настоящий.