Повисла пауза. Тишина в библиотеке была особенной — густой, как мёд. Слышно было, как где-то на другом конце зала перелистывают страницы. Как капает вода из протекающего крана в углу. Как бьётся моё сердце.
— Вы не пришли во вторник, — сказал он.
— Не пришла.
— Почему?
Я посмотрела на него. Прямо. Впервые за всё время — прямо.
— Потому что не знала, как смотреть на вас…
Он не отвёл взгляд. Не поправил очки — их не было. Не стукнул пальцами по столу. Просто посмотрел в ответ.
— Я тоже не знал, — сказал он тихо. — Как смотреть на вас.
Мы сидели молча. Долго… Наверное, минуту. Может, две. В библиотеке это было вечностью.
Потом он сказал:
— Вы рисуете бас-гитару в тетради.
Я замерла.
— Что?
— На паре. Я видел. Вы рисуете бас-гитару.
Я почувствовала, как краска заливает щёки. Как будто меня поймали на чём-то постыдном. Хотя это было не постыдно. Это было… честно.
— Это не то, что вы думаете, — сказала я.
— А что я должен думать? – заинтересованно спросил он.
— Что я… – начала было, и замолчала.
Что я должна была сказать? Что я думаю о нём? Что я не могу перестать думать о нём? Что я хожу на его пары и смотрю не на доску, а на его руки — на то, как он держит мел, или как его пальцы сжимают край кафедры, — и представляю, как эти руки держат бас?
— Что вы думаете о моей группе, — подсказал он.
Он откинулся на спинку стула. Посмотрел в окно. За окном дождь усилился — капли барабанили по стеклу, как маленькие пальцы.
— Я играю в группе, — сказал он. — Три года. Мы называемся «Echoes». Играем каверы. И всё никак не начнем играть своё…
— Почему?
— Потому что своё — это… — он замялся. — Это слишком. Слишком личное. Каверы — безопасно. Ты поёшь чужие слова, и никто не спрашивает, что ты имел в виду. А когда ты поёшь своё… — он покачал головой. — Это как раздеться на сцене.
Я удивилась. И это говорит мне преподаватель? Тот, кто читал нам лекции о Байроне и всегда стоял далеко, словно на другой планете — за кафедрой. Скрывался от нас за очками и строгим пиджаком.
Я чувствовала, как мир перевернулся. Сделал сумасшедший кульбит! Ведь теперь он сидел рядом и выглядел как обычный человек — в свитере, с растрёпанными волосами…
Фантастика!..
— Мои родители не знают, что я играю. Они думают, что я… — он горько усмехнулся, — продолжаю династию. Что я стану профессором. Что я буду писать монографии о Диккенсе или читать лекции в Оксфорде. Они не знают, что я…
— Что вы поёте, — сказала я.
— Что я пою, — согласился он.
Он посмотрел на меня с таким лукавством, что у меня перехватило дыхание. Между нами теперь настоящая тайна! Разделённая на двоих…
— Вы первая, кто знает, — сказал он. — Кроме группы. Вы первая… извне.
— И что теперь?
— Не знаю, — он пожал плечами. — Наверное, ничего. Наверное, вы забудете об этом через неделю…
— Не забуду, — ответила я, — Люблю рок. И мне понравилось, как вы играли.
Он замолчал. Посмотрел на меня внимательно. Так, как будто видел впервые.
— Приятно слышать, — отозвался он, — Ну, что ж… Мне пора, Марина. Занимайтесь!..
— Спасибо, — машинально ответила я.