Молодой музыкант разглядывал покосившиеся домики старого села – зашел с края, откуда оно разрасталось. Первые деревянные избушки пустовали даже во времена, когда семья Черных еще жила здесь; теперь серые бревна и вовсе почти сползли к земле под грузом многих десятков лет и суровых погодных условий. Людей на улицах тоже не нашлось. Только выйдя в центр, мужчина замер и позволил себе как следует изучить знакомые места.
Увидел свой дом.
Он был одним из самых приличных. Да, обветшал, чуть покосился, промерз, наверняка, за столько лет. Они с матерью уехали отсюда довольно давно.
Даже собак не слышно. Будто все исчезли.
Елисей направился дальше. Его захлестнули воспоминания.
Лето. Поют птицы, солнце такое яркое, что подсвеченная им зелень режет глаза. Вокруг болтают люди; в это воскресное утро они собираются все вместе, здороваются, идут по одному пути, одетые в красивые, но скромные наряды.
Елисей ощутил рукой шершавую кожу – его ладонь сжимала отцовская, большая. Мама шла по другую сторону, поправляя непослушные темные волосы сына. Их лица скрывал свет. Родители о чем-то переговаривались, но маленький Еля не помнил, о чем: он слушал окружающий шум. Было в нем некое благоговение, чистота, праведная радость.
Тогда ему, кажется, исполнилось семь.
Люди вышли из села, будто загипнотизированные, шли дальше и дальше, пока не скрылись за рощей. Над кронами виднелась белая башенка церкви, в ней едва блестел скромный колокол, а завершалось все пузатым куполом и тянущимся к облакам крестом. Елисей шагал, глядя на него, и тот завораживающе крутился, когда родители заворачивали по тропе. Пустив солнечного зайчика, символ веры заставил мальчишку весело сощуриться.
Наконец, идеально белое скромное здание предстало перед жителями села. Елисей помнил свой восторг: деревянные двери широко распахнуты, в воздухе витал запах трав, и при каждом вдохе легкие наполняло тепло. Он без устали осматривался, жадно впитывал густую, но легкую энергию, рассеивающуюся вокруг: будто сам Бог спустился на встречу с ними. Его присутствие было здесь настолько явным, настолько понятным, практически осязаемым.
Пока взрослые стекались на службу, дети плели венки из цветов и звонко смеялись. На крыльце стоял глубоко пожилой батюшка. Как сейчас, повзрослевший музыкант помнил его имя – Василий. Протоиерей, искренне почитаемый каждым, кто искал веры.
— Доброго дня, — поздоровался батюшка. — Добрый день. Ой, — наконец, заметил и юного прихожанина. Еля ждал этого момента с нетерпением. Когда доброе лицо старца склонилось к нему, затаил дыхание. — А это богатырь Елисей? Неужто решил уважить Господа нашего? Проходите, проходите, мы всем рады.
Елисей замер у порушенного порога.
Штукатурка и побелка осыпались со стен, обнажив красно-коричневый кирпич; башня разрушилась. Деревянные створки двери были забиты, ручки обмотаны массивной металлической цепью и намертво схвачены замком.
Мужчина смотрел на здание тяжелым взглядом, держа руку на лямке рюкзака, пока холодный ветер бил его по спине.
Ветер выл и внутри. Вероятно, попадал через крышу.