Елисей искал мультики по телевизору. После уроков, жуя наспех нарезанный бутерброд и даже не переодевшись, стоял перед мигающей коробкой, пока не застыл.
На экране широким шагом мерил расстояние высокий мужчина в тяжелых ботинках. В его руках микрофон, за спиной – музыканты с гитарами, а на возвышении – длинноволосый барабанщик. Тату, черная одежда, блеск софитов и взрывы. Голос солиста заполонил гибкий разум ребенка. Гул инструментов смешался с криками, строчками песен и энергией, буквально струящейся из-за стекла. Это было нечто необузданное, дикое, настоящее. В тексте песни не прозвучало неприличных слов, но то, как он подавался, почему-то вызвало в Елисее стеснение. Робко сглотнув, он почувствовал, что ему нужно отвести взгляд, но не смог. В широко раскрытых серых глазах отражалось не только движение, но и то, чего не передать визуально, можно лишь почувствовать.
Толпа, едва попадавшая в кадр, тянулась к солисту бесконтрольной черной волной. Они были готовы разорвать его на куски от безумной любви, сделать все, что скажет кумир, и буквально умереть у его ног. А он это знал – в выражении лица и повелевающих движениях рук читалась абсолютная уверенность, оставалось только указать в нужную сторону.
И Елисей наполнился этим чувством, будто зрители испытывали тягу именно к нему. Дыра в крохотной грудной клетке кровоточила и болела от посеянных там семян. Он влюбился не в солиста, не в музыку, не в софиты.
Маленький Елисей влюбился в популярность. С того момента его главной мечтой стала всеобщая любовь.
Нет, не любовь.
Поклонение.
Вместе с тем, в противовес желанию признания, рядом с сердцем проклюнулась едва заметная игла зависти.
Мальчишка положил онемевшую ладонь на грудь – испуг отрезвил его. Под белой накрахмаленной рубашкой висел крестик, служивший для любого верующего человека напоминанием о том, каким большим грехом является зависть. А желание быть на сцене чем является? Когда все жаждут твоего появления, кричат от боли, переполняющей их души, потому что не могут тебя получить. Страдают и парадоксально желают жить от одной мысли, что ты существуешь. Внимают твоим словам, как проповеди священника.
Вспомнив о доброй улыбке батюшки Василия, Елисей резко щелкнул по кнопке выключения и сбежал из гостиной. Сел на стул, продолжая жевать ставший пресным бутерброд. В его голове все еще звучала смесь из музыки и криков толпы.
Всего несколько дней спустя, когда мама и папа снова привели его в церковь на воскресную молитву, Елисей встретился с батюшкой и своим стыдом лицом к лицу. Ребенок признал грех, на что получил от мудрого старца совсем простое наставление:
— Чем бы тебе хотелось заниматься, сын мой?
— Музыкой! Музыкой, батюшка. Но я боюсь, что не получится, — глядя в пол, вымощенный серо-коричневой плиткой, он несмело попросил. — Благословите?
— Благословлю, богатырь Елисей, — был ему ответом. Тяжелая рука батюшки упала на тонкое детское плечо. Кажется, будто обожгла его неосторожным, крепким касанием. Даже яркий дневной свет не помог Елисею избавиться от черных пятен перед глазами, разговоры прихожан не перекрывали бьющей в ушах крови. Только голос проповедника слышался четче остального. — Но одного лишь благословения мало.