Лилиана выпрямилась.
— Ты собираешься продать что-то настолько ценное? — выговорила она.
— Собираюсь. Она лежит у меня под кроватью вторую луну, завёрнутая в тряпку, мертвым грузом, — пожал плечами я. — Сейчас я предпочитаю думать о живых.
Лилиана поджала губы и некоторое время смотрела мне прямо в глаза.
— Хорошо, — уступила под моим напором она и потянулась за бумагами. — Эти выселки всё ещё принадлежат Блэквудам. Но нам нужно будет отправить предупреждение Агриппе.
Я поморщился раньше, чем успел себя остановить. Потому что предупреждение Агриппе означало дорогу на его ферму. А на ферме Агриппы с осени сидел его сын, и объехать Децима по пути к отцу не вышло бы никак.
Всю эту зиму я не вспомнил о Дециме ни разу. И не могу сказать, что это хороший знак.
Глава 5
Письмо Лилиана написала при мне. Два абзаца: что выселок остаётся за Блэквудами, что на нём до весны станут жить десять человек, и что Агриппу об этом извещают заранее, как доброго соседа. Она сложила лист, запечатала воском и подала мне через стол.
— Он хороший человек, — сказала Лилиана. — И у хороших людей зимой бывает тяжёлый характер.
Я решил взять с собой Шу. В последнее время она держала ухо востро насчет того, кто и чем занят в Косинце из беженцев. Во многом даже острее меня. Лошадей я брать не стал: на весь Косинец их оставалось немного, и гонять их по сугробам до фермы, до которой полдня хода пешком, никакого смысла не было.
Снег недавние патрули уже успели немного притоптать, и шлось по нему легче, чем пару седмиц назад. Шу половину пути шагала впереди и сворачивала с тропы, когда ей что-то не нравилось на обочине. Свои неизменные карты она держала под рукой.
Вскоре ферма Агриппы открылась за поворотом. С осени её обнесли новым частоколом — с северной стороны, откуда приходили хаку. Над длинной постройкой, в которой зимовали люди Вальтера, поднимался дым. Над хозяйским домом тоже. Шу тут же отклеилась от меня и направилась поговорить с работниками, тащившими что-то из сарая. Тут она была в своей стихии.
Агриппа вышел на крыльцо сам, без шапки, в накинутом на плечи дублете из кожи с мехом. За зиму он похудел. Лицо у него осунулось, но руки, которыми он пожал мою ладонь, остались такими же крепкими.
— Капитан, — сказал он. — Я уж решил, что до оттепели нас никто не навестит.
— Я прибыл с письмом от госпожи Блэквуд.
— Письмо письмом, но сначала дайте вас угостить. Заодно согреетесь с дороги.
Спорить с этим было нельзя, и мы вошли. В большой комнате топилась печь, и за столом сидел Децим. Я не видел его с осени, когда мы с Лилианой уехали на приём в Талвег. С тех пор он отпустил бороду, и борода ему не шла. В остальном он был тот же, разве что одежда почище, чем у человека, работающего по зиме на ферме руками.
На его лице была натянутая приветливая улыбка, но я не забыл, что он бормотал в горячке, когда служанка Лилианы его отравила, чтобы не пустить на прием: «не надо было никого посылать» и «я всё сделал, как велели». Поэтому дружелюбия к сыну Агриппы у меня не было по определению.