Кто-то из шляхты — пожилой, с усами, в старомодном кунтуше — поднял руку.
— Ваше величество… а гарнизон?
— Русский гарнизон прибудет в Брест в течение месяца, — сказал я. — Батальон из Смоленска, через Минск. Он не станет вам помехой. Он станет вам защитой. Солдаты — дисциплинированные, офицеры — обученные. Мародёрство — наказывается. Бесконтрольность — исключена.
— А если… — начал было кто-то.
— Если — что? — спросил я. — Если кто-то из ваших людей попытается помешать? Не советую. Если кто-то попытается поднять мятеж — это будет его последнее решение. Но если кто-то захочет служить — дороги открыты. Местная шляхта может поступать на имперскую службу. Местные ремесленники могут работать на имперские заказы. Местные купцы могут торговать с Россией — на общих основаниях, с имперскими льготами для коронных земель.
Тишина. Потом — гул, уже другой: не испуганный, а — обсуждающий. Кто-то уже прикидывал, кто-то уже считал, кто-то уже злился — но молча, про себя.
Флемминг вышел вперёд и обратился к залу — на местном языке, по-польски, с белорусскими словами вперемешку. Коротко, просто: «Я — ваш князь. Я отвечаю за вас. Россия — не враг. Россия — опора. Будем работать».
Просто и без красоты. И это — сработало лучше любой речи.
Тышкевич — тот говорил дольше. Он знал, как говорить с шляхтой: уважительно, но твёрдо. «Мы — не потеряли. Мы — приобрели. Наш род, наша земля, наша вера — сохранены. Что нового — так это защита, дороги, торговля и будущее. Чего больше нет — так это неопределённости».
Чернышёв — высокий, статный, с лицом военного — молчал, пока его не представили. Потом — коротко: «Я здесь не для того, чтобы командовать. Я здесь для того, чтобы закон работал. Для всех одинаково».
Апраксин — мягче, теплее: «Я знаю этот край. Я знаю, как тут живут. Я буду справедлив. Ко всем — и к князю, и к крестьянину».
После — разговоры. Много. Шумные, настороженные, любопытные. Ко мне подходили по одному, по двое — представлялись, жали руку, пытались понять, что я за человек. Я держался — просто, без дистанции. Рукопожатие, взгляд, пара слов. Не «император на троне», а — человек, который пришёл поговорить.
Аня стояла рядом и разговаривала с женщинами — с жёнами шляхтичей, с горожанками. Она не пыталась быть «императрицей» — она просто говорила, слушала, улыбалась. И женщины тянулись к ней, потому что она — рыжая, маленькая, живая — не пугала их. Она была — как они, только — с властью.
Одна из шляхтянок, молодая, лет двадцати, с тёмными глазами и заплетённой косой, подошла ко мне и тихо спросила:
— Ваше величество… а правда, что крепостных отпустят?
Я посмотрел на неё. Девочка — или почти девочка. Но спросила — без страха, с надеждой.
— Не сразу, — сказал я. — Но — да. Это — вопрос времени и подготовки. Мы не можем отпустить людей в нищету. Сначала — земля, работа, школа. Потом — свобода. Но свобода — будет.
Она кивнула. Быстро, серьёзно. И ушла. А я подумал: вот оно. Вот зачем всё это. Не для Флемминга, не для Тышкевича, не для титулов и карт. Для неё. Для той, у прилавка с луком. Для этой девочки с тёмными глазами и заплетённой косой.