— Доклад обстановки. Авиация?
Голос негромкий, хриплый от пыли, но с интонацией, которая не допускала промедления. Не повышал голос. Не нужно было.
— Шестнадцать И-16 в воздухе, товарищ комдив. Патрулируют район Баин-Цагана. Японских самолётов пока не обнаружено.
— Артиллерия?
— Два дивизиона развёрнуты на позициях. Пристрелка по высоте завершена. Готовы к открытию огня.
— Танки?
— Бригада на подходе. Головной батальон в трёх километрах. Будут здесь через двадцать минут.
Жуков опустил бинокль. Повернулся к начальнику штаба, полковнику с усталым лицом и перебинтованной левой рукой. Осколок, утром, при обстреле КП. Полковник замотал руку бинтом и продолжил работать, не сказав никому.
— Через двадцать минут атака. Танки в лоб, на высоту. Артиллерия: десятиминутная подготовка, потом перенос огня в глубину. Пехота за танками, интервал двести метров. Авиация: штурмовка позиций на высоте перед атакой.
— Товарищ комдив, — полковник говорил осторожно, подбирая слова, — пехота не успевает подтянуться. Два батальона ещё на марше. Атака без достаточной пехотной поддержки…
— Атака через двадцать минут, — повторил Жуков. Не повысив голоса. Не объясняя.
Полковник замолчал. Он служил двадцать лет, прошёл Гражданскую, два конфликта на КВЖД и Хасан. Он знал, что атака без пехоты означает потери среди танкистов, потому что танки без пехоты слепы. Он знал и другое: каждый час промедления позволяет японцам окопаться глубже. Жуков делал выбор между двумя видами потерь и выбирал меньшие. Полковник понял это не сразу. Когда понял, промолчал окончательно.
⁂
Через двадцать минут земля задрожала.
Артиллерия ударила первой. Двадцать четыре ствола, стопятидесятидвухмиллиметровые гаубицы, скорострельность четыре выстрела в минуту. Высота Баин-Цаган исчезла в облаке разрывов: чёрных, коричневых, с фонтанами земли и камней. Десять минут, которые для японских солдат в свежевырытых окопах на вершине были вечностью. Окопы обрушивались, брустверы горели от зажигательных снарядов, землянки, которые не успели перекрыть брёвнами, складывались, как карточные домики. Связист на КП считал машинально, по привычке: двадцать четыре ствола, четыре выстрела в минуту, десять минут. Девятьсот шестьдесят снарядов. Почти тысяча снарядов на участок шириной в километр. Лунный пейзаж.
Потом тишина. Секунда, две. Пыль ещё висела в воздухе, густая, непроницаемая, и сквозь неё ничего не было видно. А потом из-за холма вышли танки.
БТ-7, быстрые, лёгкие, с характерным силуэтом: приплюснутая башня, длинный корпус, широкие гусеницы. Не Т-34, далеко не Т-34. Тонкая броня, которую пробивала любая противотанковая пушка. Бензиновый двигатель, загоравшийся от попадания. Но в степи, на твёрдом грунте, их скорость была главным оружием. Пятьдесят километров в час по ровной поверхности; японские противотанковые расчёты, оглушённые десятиминутным обстрелом, не успевали навести орудия. Танк пролетал мимо прежде, чем наводчик совмещал прицел с целью, оставляя за собой шлейф пыли и ужас.
Первый батальон, двадцать машин, пошёл на высоту с юга. Танки шли колонной по лощине, скрытые от наблюдателей на вершине, потом развернулись в линию, как пальцы расставленной руки, и рванулись вперёд, набирая скорость. Лязг гусениц, рёв моторов, трассеры противотанковых пушек, которые тянулись к танкам оранжевыми нитями и чаще мазали, чем попадали. Первый танк загорелся в четырёхстах метрах от вершины. Снаряд пробил борт, бензобак вспыхнул, башня окуталась чёрным дымом. Экипаж выскочил, двое, третий остался внутри. Второй танк, обогнув горящую машину, прошёл вперёд, встал на гребне и открыл огонь по окопам прямой наводкой. Сорокапятимиллиметровый снаряд в окоп с трёхсот метров, осколочный, без промаха, потому что промазать на таком расстоянии невозможно даже для плохого наводчика.