Сергей не сразу понял.
— В школу?
— Ну да. У всех приходят родители. На собрания, на концерт. У Маши папа приходил на Новый год, они вместе танцевали. А ты никогда.
Она сказала это без упрёка, просто констатируя. Но за простотой стояло то, о чём она никогда не говорила вслух: она была другой. Не такой, как Маша. Не такой, как все. Её привозили на машине с охраной, и одноклассники это видели, и учителя это видели, и никто ничего не говорил, но все знали, и от этого знания вокруг неё было пустое пространство, в которое никто не заходил.
— Ты прав, — сказал Сергей. — Не прихожу. Это нечестно по отношению к тебе.
— Я не жалуюсь, — быстро сказала Светлана. — Мне всё равно. Просто Маша спросила, почему, и я не знала, что ответить.
Он посмотрел на неё. Тринадцать лет. Возраст, когда «мне всё равно» означает ровно противоположное.
— Скажи Маше, что папа занят на работе. Это правда. Но я постараюсь прийти на следующий концерт. Договорились?
Светлана кивнула, быстро, стараясь не показать, как много это для неё значит. Взяла ложку и продолжила есть.
— Папа, а можно я после школы пойду в конькобежную секцию? Маша ходит, и говорит, что там здорово.
Переключилась мгновенно, как переключаются дети, для которых вопрос об отце и вопрос о коньках стоят рядом, на одной полке. И слава богу.
— Можно.
Днём приехал Василий, на попутной машине из училища, в лётной куртке, непокрытый, с обветренным лицом и блеском в глазах, который бывает у людей, летающих на самолётах и знающих, что это лучшее, что есть на свете. Без малого восемнадцать, высокий, широкоплечий, с усами, отпущенными, чтобы выглядеть старше, делавшими его похожим не на отца, а на молодого грузинского князя с дореволюционной фотографии.
— С днём рождения, мелкая, — он обнял сестру, подхватил, крутанул. Светлана взвизгнула, потом засмеялась.
— Я не мелкая. Мне тринадцать.
— Тринадцать — это мелкая. Вот будет восемнадцать — поговорим.
Он достал из кармана куртки свёрток, маленький, в газетную бумагу. Светлана развернула: деревянный самолётик, вырезанный вручную из берёзового бруска, с пропеллером, который крутился от щелчка пальцем. Грубоватая работа, но узнаваемая: И-16, «ишачок», истребитель, на котором Василий учился летать.
— Сам сделал?
— Сам. На дежурстве. Скучно было.
Светлана прижала самолётик к груди — рядом с Жюлем Верном. Два подарка: книга от отца, самолёт от брата. Два мира: слова и скорость.
За обедом Василий рассказывал об училище, шумно, размашисто, как всё, что он делал. Первый самостоятельный полёт: «земля уходит, и ты один, и мотор ревёт, и ветер в лицо, и всё — всё! — под тобой». Инструктор Фёдоров, который кричит так, что слышно через рёв двигателя. Казарма, где койки стоят в ряд и храпят двадцать человек одновременно. Столовая, где каша как бетон, но после полётов ешь что угодно.
Сергей слушал, наблюдал. Василий был другим, когда рядом Светлана: мягче, легче, без напряжения, которое появлялось, когда он оставался с «отцом» наедине. Между ними, между Сергеем и Василием, стояла стена, тонкая, но прочная: стена недоверия, стена несовпадения. Василий помнил другого отца — жёсткого, холодного, требовательного. Новый «отец» был мягче, внимательнее, но это пугало больше, чем радовало: подросток не понимал перемены и инстинктивно ждал подвоха.