— Отец, — Василий повернулся к нему, и в его голосе мелькнула та нотка, которая появлялась, когда он хотел чего-то и боялся отказа, — я хочу после училища в строевую часть. Не в штаб, не в академию. В полк. Летать.
— Будешь летать, — сказал Сергей.
Василий посмотрел на него, быстро, испытующе, проверяя, не шутка ли.
— Обещаешь?
— Обещаю. Но доучись. Хорошо доучись. Не на тройки.
Василий кивнул, улыбнулся открыто, по-мальчишески, без обычной настороженности. Маленькая трещина в стене. Может быть, когда-нибудь стена рухнет. Может быть.
Вечером Василий уехал обратно в училище, в попутной машине, в лётной куртке, с вечным ветром в голове. Светлана помахала ему с крыльца и ушла к себе читать Жюля Верна.
После завтрака прогулка. Дачный лес, расчищенные тропинки, запах хвои и мороза. Светлана убежала вперёд, ловить сосульки с веток, проверять следы на снегу — заячьи, птичьи, лисьи. Охрана следовала на расстоянии, стараясь не мешать. Двое мужчин в серых пальто, невидимые, привычные, как мебель.
Они шли мимо старого дуба с дуплом (Светлана каждый раз проверяла, не поселилась ли там белка, и каждый раз разочаровывалась), мимо скамейки, заваленной снегом, на которой он сидел летними вечерами, когда не мог спать, мимо ели, под которой прошлым летом нашли ежа. Дачный лес, маленький, знакомый, обжитой. Территория, на которой он был не вождём, а человеком. Территория, за пределами которой ждали папки, шифровки и решения, определявшие миллионы жизней.
Иногда ему казалось, что он жил в этом теле всегда. И самым странным, самым неожиданным оказалось не управление страной, не подготовка к войне, не дипломатия с Гитлером и Чемберленом, а вот это. Отцовство. Чужие дети, ставшие своими. Светлана, которая прижималась к нему, засыпая в машине после театра. Василий, который злился и не понимал, почему отец вдруг стал другим. Он, Сергей Волков, тридцатисемилетний сержант без семьи, вдруг получивший семью, о какой не просил, и привязавшийся к ней так, как привязываются к людям, которые нужны не для чего-то, а просто потому, что они есть.
Тринадцать лет. Через три года шестнадцать. Через пять восемнадцать. Она не должна узнать, что такое война. Не увидит бомбёжек, не будет стоять в очередях за хлебом, не будет читать похоронки. Будет жить, учиться, влюбляться, спорить с учителем математики, ходить в конькобежную секцию. Нормальная жизнь нормальной девочки в стране, которая не горит.
Если всё пойдёт по плану.
Это «если» висело над каждым его днём, как дамоклов меч. Потому что план мог сорваться в любой точке: Кошкин мог не успеть с танком, Дегтярёв с автоматами, Исаков с канонерками, Молотов с пактом. Одна ошибка, одна задержка, одно непредвиденное обстоятельство, и всё рассыплется, и сорок первый год наступит раньше, и война будет такой же, как в его памяти: страшной, долгой, с двадцатью семью миллионами мёртвых.
— Папа, смотри! Синица!
Светлана стояла у кормушки, прибитой к берёзе, и показывала на жёлтую птичку, клевавшую семечки. Маленькая, юркая, бесстрашная. Февральская синица в стране, которая готовилась к зиме.