Снаряды легли среди бегущих. Яков видел, как падают, как ползут, как остаются лежать. Он видел это в бинокль, как в театре, только вместо актёров люди, и они умирали по-настоящему.
К десяти утра всё закончилось. Японцы откатились на исходные позиции, оставив на поле сотни тел. Наши потери Яков не знал. Много. Меньше, чем у японцев, но много.
⁂
Петров сидел на дне окопа и держал у лица тряпку, пропитанную кровью. Яков нашёл в вещмешке бинт, неумело перевязал.
— Спасибо, лейтенант.
— Тебе в санчасть надо.
— Потом. Сейчас некому. Все на позициях.
Они сидели рядом, привалившись к стенке окопа. Яков смотрел на свои руки. Пальцы лежали на коленях спокойно, будто не его.
— Сколько мы сегодня… — начал он и не закончил.
— Не считай, — сказал Петров. — Твоя работа — наводить. Навёл хорошо. Наши живы. Всё.
Яков думал о снарядах, которые падали среди японских цепей. О фигурках, которые падали и не вставали. О том, что каждый снаряд — это его слова в рацию. Левее. Ближе. Огонь.
Он убил сегодня… сколько? Десять? Двадцать? Пятьдесят? Не знал. Не хотел знать.
— Петров, — сказал он. — А ты привык?
— К чему?
— К этому. К тому, что убиваешь.
Петров долго молчал. Достал кисет, начал сворачивать самокрутку одной рукой, вторая была перевязана.
— Нет, — сказал он наконец. — Не привык. Просто перестал думать. Думать будешь потом, после войны. Если доживёшь.
Яков взял у него кисет, помог свернуть. Протянул. Петров затянулся, закашлялся.
— Спасибо, лейтенант.
— Яков.
— Что?
— Меня зовут Яков. Не лейтенант.
Петров посмотрел на него. В глазах мелькнуло что-то, не удивление, скорее признание. Принял.
— Ладно, Яков. Тогда я — Степан. Степан Петров.
Они сидели в окопе, два человека, которые только что убивали и чуть не были убиты. Солнце поднялось высоко, и в окопе стало жарко. Где-то далеко стрекотал пулемёт, не здесь, на другом участке. Бой продолжался где-то, для кого-то.
Яков закрыл глаза. Увидел Юлю на перроне, в светлом платье, дочку на руках. Обещал вернуться. Тогда казалось, что это просто слова. Сейчас понимал: всё было всерьёз.
Отец не знал, каково это. Никто в Москве не знал.
⁂
Вечером пришла смена. Двое солдат, молодые, испуганные. Яков показал им позицию, объяснил, где что. Они кивали, не слушая. Первый бой, понятно.
Они с Петровым пошли в тыл, к палаткам, где была санчасть и кухня. Петрова забрал фельдшер, зашивать щёку. Яков остался один.
Сел у палатки, привалился к столбу. Устал. Не мышцами, мышцы могли ещё работать. Устал где-то глубже.
Повар принёс котелок с кашей, кружку с чаем. Яков ел жадно, обжигаясь, — тело требовало своё, хотя голова была ещё там, на позиции, у бинокля.
Рядом сидели другие, пехотинцы, артиллеристы, связисты. Молчали. Все устали, все пережили этот день.
Кто-то достал гармошку, начал играть. Тихо, печально. Яков не знал песню, но мелодия была знакомая, что-то из детства, из Грузии, из той жизни, которая была до войны.
Он думал о письме, которое надо написать. Жене, Юле. Что писать? «Сегодня убил пятьдесят человек»? «Чуть не погиб, но ничего, жив»? «Скучаю по дочери»?