Нет. Напишет просто: жив, здоров, воюю. Этого достаточно. Остальное потом. После войны. Если доживёт.
Степан Петров вернулся от фельдшера, со свежей повязкой на щеке. Сел рядом.
— Как?
— Нормально. Зашили.
— Больно?
— Терпимо.
Они сидели молча, слушая гармошку. Солнце садилось, степь становилась красной, потом багровой. Где-то на востоке, у реки, глухо бухала артиллерия. Не здесь, на другом участке.
— Завтра опять? — спросил Яков.
— Наверное. Они упрямые.
— И мы.
— И мы.
Гармошка замолчала. Наступила ночь, и звёзды высыпали над степью, яркие, равнодушные. Где-то стреляли, где-то умирали, а небо висело над степью, как висело тысячу лет назад. Яков лёг на землю, подложив под голову вещмешок. Завтра снова бой.
Глава 29 Золото
15 июля 1939 года. Москва, Кремль
Пакет пришёл с утренней фельдъегерской почтой, в брезентовом конверте, прошитом суровой ниткой, с пятью сургучными печатями и грифом, которого Сергей раньше не видел: «Лично. Вскрытию посторонними не подлежит. При невозможности вручения — уничтожить». Почерк на адресной строке мелкий, аккуратный, знакомый: Малышев. Геолог, которого Сергей отправил в Среднюю Азию полгода назад, искать то, что, как надеялся Сергей и как подсказывали обрывки памяти из другой жизни, лежало в кварцевых жилах гор Тамдытау.
Поскрёбышев принёс пакет отдельно от остальной почты, положил на стол слева, на свободное место, не в общую стопку. Сергей отметил: секретарь не знал содержимого (конверт не вскрывался, печати целы), но по форме пакета, по грифу, по тому, что отправитель не нарком и не маршал, а некий Малышев из Узбекской ССР, — понял: это из той категории дел, о которых Поскрёбышев не спрашивает. Из папки в правом нижнем ящике. Из мира, куда даже идеальный секретарь не заглядывает.
Сергей подождал, пока Поскрёбышев выйдет. Закрыл дверь, не на ключ (ключ был бы странностью), но плотно, до щелчка. Сел за стол. Кабинет тихий, утренний, с полосой солнечного света на паркете и запахом нагретого дерева. Июль в Москве — долгие дни, белые ночи остались позади, но рассвет всё ещё приходил рано, и в семь утра солнце уже стояло над Кремлём, раскаляя крыши и прогревая стены, помнившие царей.
Он вскрыл пакет перочинным ножом, аккуратно, вдоль шва, не повредив печати. Привычка: печати потом пойдут в акт уничтожения. Внутри — три документа.
Первый: письмо Малышева. Две страницы, от руки, карандашом (чернила в жаре сохнут мгновенно, карандаш надёжнее). Почерк тот самый, мелкий, ровный, с лёгким наклоном вправо, почерк человека, привыкшего писать в полевых условиях, на колене, при свете керосиновой лампы.
«Товарищ Сталин. Докладываю о результатах лабораторного анализа проб, отобранных экспедицией в горах Тамдытау (Узбекская ССР) в период апрель — июнь 1939 г.»
Второй документ: таблица. Аккуратная, расчерченная линейкой, с колонками: номер пробы, координаты, тип породы, содержание Au (г/т), примечания. Двадцать четыре строки. Двадцать четыре пробы, о которых Малышев сообщил по радио в июне; тогда, в радиограмме, он написал осторожно: «тяжёлые металлы», не «золото». Теперь — лабораторные цифры, точные, бесспорные.