Поезд шёл через ночь. Москва через шесть часов. Завтра новые совещания, новые папки, новые решения. Но сегодня он видел то, что давало надежду: людей, которые умели воевать. Не на бумаге, а в лесу, в снегу, с оружием в руках. И это стоило семисот километров тряски по карельским ухабам.
Глава 16 Светлана
28 февраля 1939 года. Ближняя дача
Зима ещё держала Подмосковье. Днём солнце выглядывало ненадолго, слепило глаза, но не грело; снег оседал, покрывался настом, а ночью мороз возвращался, и утром деревья стояли в инее, стеклянные, звенящие. Берёзы голые, но почки на них уже набухли, розоватые, блестящие, готовые лопнуть при первом настоящем тепле. Снег в лесу лежал глубокий, плотный, но дорожки вокруг дачи были расчищены до асфальта, и на солнечных проталинах у крыльца уже чернела мокрая земля.
Светлана проснулась рано, в семь, без будильника. Открыла глаза и несколько секунд лежала, глядя в потолок, пытаясь вспомнить, чем этот день отличается от других. Потом вспомнила и улыбнулась. Тринадцать лет. Сегодня ей тринадцать.
Она откинула одеяло, села на кровати, спустила ноги на холодный пол. Комната маленькая, светлая, с окном в сад: письменный стол, книжная полка (забитая до потолка, Светлана читала жадно, беспорядочно, всё подряд), шкаф с одеждой, на стене фотография матери, которую она почти не помнила, и карта мира, вырезанная из журнала.
На столе подарок. Коробка, обёрнутая в коричневую бумагу, перевязанная бечёвкой. Подарок от папы, Светлана знала, потому что только папа перевязывал подарки бечёвкой, как посылки (он не умел завязывать банты, и однажды признался в этом с такой серьёзностью, что она хохотала полчаса).
Она развернула бумагу осторожно, стараясь не порвать. Внутри книга. Толстая, в тёмно-синем переплёте, с золотым тиснением: «Жюль Верн. Таинственный остров». Издание новое, свежее, пахнущее типографской краской. На форзаце надпись от руки, крупным, угловатым почерком: «Светлане, моей путешественнице. С днём рождения. Папа».
Она прижала книгу к груди и побежала вниз, по лестнице, босиком, в ночной рубашке.
Сергей сидел за столом на веранде, в халате, с чашкой чая. Утреннее солнце, бледное, зимнее, низкое, освещало его лицо, и он выглядел старше, чем обычно: морщины глубже, усы с новой сединой, круги под глазами. Перед ним газета «Правда», развёрнутая на международном обзоре. Но газета лежала непрочитанной: он смотрел в окно, на заснеженные берёзы, на сосульки, свисавшие с крыши, и думал о чём-то далёком.
— Папа!
Он обернулся, и лицо его изменилось мгновенно, как будто кто-то переключил тумблер. Морщины разгладились, глаза потеплели, в усах появилась улыбка. Не сталинская улыбка, та, казённая, для фотографий и приёмов, а настоящая, от которой становилось теплее в комнате.
— С днём рождения, дочка.
Светлана обняла его порывисто, крепко, уткнувшись лицом в плечо. От него пахло табаком (трубка, которую он курил по утрам, хотя врачи запрещали) и хвойным мылом. Знакомый запах, запах дома, запах безопасности.
— Спасибо за книгу, — она подняла голову. — Я уже начала читать. Первую страницу. Пока бежала по лестнице.