Приземлился с девятью пробоинами в фюзеляже, простреленным элероном и залитым кровью лицом. Техник насчитал четырнадцать попаданий, потом сбился. Скобарихин вылез из кабины, сел на крыло, и руки у него тряслись так, что не мог достать папиросу. Техник дал ему прикурить, поднося огонёк обеими руками, потому что у техника тоже тряслись.
В первый день потери были тяжёлыми: одиннадцать И-16 сбиты, пятеро лётчиков погибли, трое ранены, прыгали с парашютом над степью, и монгольские кавалеристы скакали к точкам приземления, чтобы подобрать раненых раньше японцев. Двое дошли. Третьего, лейтенанта Мухина, нашли мёртвым: парашют раскрылся нормально, приземление мягкое, степь ровная, но пуля, попавшая в живот ещё в воздухе, сделала своё дело. Он лежал на траве, аккуратно сложив парашют, видимо, по привычке, и умер от потери крови, не дождавшись помощи. Ему было двадцать четыре года.
Противник потерял девять машин. Счёт не в нашу пользу. Японские пилоты были опытнее: они воевали в Китае второй год, имели по сто, двести, триста часов боевого налёта. Советские строевые лётчики видели противника впервые, многие вообще впервые стреляли по живой цели. Ки-27 был легче И-16, манёвреннее на горизонталях, быстрее в наборе высоты. Но И-16 был крепче: пилотская кабина частично бронирована, пусть наспех, листами котельной стали, но всё же. Двигатель М-62 мощнее, и на пикировании «ишачок» разгонялся до скоростей, при которых японская машина разваливалась.
Но главное: «испанцы». Двенадцать человек, рассредоточенные по эскадрильям. Те самые, которых Сергей собрал в январе и отправил на восток, вместо того чтобы оставить инструкторами в училищах. Те, кто дрался с «мессершмиттами» над Мадридом и Гвадалахарой. Они знали то, чего не знали остальные: как воюет настоящий истребитель. Не по учебнику, не по наставлению, а по-настоящему, когда на хвосте сидит противник и жить осталось четыре секунды.
Капитан Грицевец, Герой Советского Союза, восемь побед в Испании, летел ведущим и учил. Не на земле, на земле учить бесполезно. В воздухе, в бою, голосом по рации, когда позволяла связь, а когда не позволяла, покачиванием крыльев, маневром, личным примером.
«Не крути на горизонтали, японец перевернёт. Бей сверху, на скорости, одной очередью, и уходи. Скорость — жизнь. Манёвр — смерть.» Простые слова. За каждым стоял мёртвый товарищ, допустивший ошибку. За «не крути на горизонтали» стоял старший лейтенант Кузнецов, попавший в ловушку «мессершмитта» над Теруэлем и сгоревший в кабине. За «бей сверху» стоял капитан Серов, сбивший четырнадцать немецких и итальянских машин именно так, на вертикали, на пикировании, одной очередью. Испанский опыт был написан кровью, и теперь эту кровь переливали другим.
К пятому июня соотношение потерь выровнялось. К десятому перевернулось. Советские лётчики научились. Не все, не сразу, но достаточно. Те, кто выжил первые три дня, стали другими людьми: злее, спокойнее, точнее. Те, кто не выжил, лежали в степи под деревянными крестами, и их имена записали в журнал потерь, и матерям послали извещения, и замену прислали из Читы, зелёных, необстрелянных, которых снова нужно было учить. Конвейер.