В час ночи на палубу вышел лейтенант Авдеев. Фонарик с красным стеклом, карта, компас. Собрал сержантов в кружок, говорил тихо. Сорокин не слышал слов, но видел лица в красном свете: Дроздов, сержант Маликов из второго взвода, старшина Пахомов, немолодой, лысый, с перебитым носом — бывший боксёр, до армии выступал за «Динамо». Лица серьёзные, сосредоточенные. Маликов кивнул. Пахомов потёр подбородок. Дроздов сплюнул за борт.
Совещание длилось пять минут. Сержанты вернулись к своим.
— Подъём через три часа, — сказал Дроздов. — Спать.
— Как тут спать, — пробормотал кто-то.
— Приказ. Спать.
Сорокин закрыл глаза. Палуба качалась. Под спиной железо остывало к рассвету. Рядом кто-то тихо храпел, кто-то бормотал во сне. Двести человек на плоском железном корыте посреди чёрной воды. Двести человек, у каждого из которых мать, и каждый не написал письмо.
Он уснул.
Его разбудил Дроздов — толчком в плечо, жёстким, точным.
— Подъём. Тихо.
Было серо. Не темно и не светло — промежуточное, предрассветное, когда мир ещё не решил, какого цвета ему быть. Море тоже было серым. Воздух пах солью и чем-то незнакомым — не водой, не рыбой, а сухой землёй и хвоей.
— Оружие проверить. Подсумки застегнуть. Каски надеть, ремни затянуть. Рампа откроется по сигналу. Бежать вперёд, не останавливаясь. Кто упадёт — встать и бежать. Кто замешкается- Дроздов помолчал. — Не замешкивайтесь.
Сорокин проверил винтовку. СВТ-38, самозарядная — таким в их роте выдали только троих, остальные шли с Мосинками. Получил месяц назад, берёг. Затвор ходил туго: морская сырость, надо было смазать с вечера, не смазал. Передёрнул. Патрон вошёл в патронник с сухим щелчком. Десять в магазине, двадцать в подсумке, ещё сорок в вещмешке.
Впереди, по курсу, — полоска берега. Красные крыши. Белая башня.
Потом ударило. Далеко, слева, тяжело, раскатисто. И ещё. И ещё. Канонерки открыли огонь — палуба отозвалась мелкой дрожью под сапогами.
Сорокин стоял у рампы, в третьем ряду, двигатель ревел где-то под днищем, и рёв этот отдавался в зубах. Впереди, через головы первого и второго ряда, видел воду, берег, дым. Рядом Козлов, зелёный, трясущийся, но на ногах. Тарасов с пулемётом, спокойный, как на стрельбище. Дроздов справа, с автоматом ППД поперёк груди.
Баржа ткнулась в дно. Скрежет — днище по камням. Толчок, от которого передние ряды качнулись вперёд.
Рампа упала.
Серый утренний свет и вода по колено, холодная до боли в костях. Кто-то крикнул. Дроздов крикнул:
— Вперёд!
Сорокин побежал. Вода хлюпала в сапогах, камни скользили под подошвами, винтовка била по рёбрам. Берег — двадцать метров, пятнадцать, десять. Галька. Твёрдая земля. На стене ближнего дома — вывеска, чужие буквы, ни одной знакомой. Финляндия.
Треснул выстрел — далеко, справа. Ещё один. За домами рассыпалась пулемётная очередь, длинная, затихающая.
Сорокин упал за каменный парапет набережной. Лежал, дышал, слушал. Сердце колотилось так, что, казалось, слышно на том берегу залива.
Рядом упал Козлов. Мокрый, с глазами, в которых не было ничего, кроме ужаса. Но на берегу.