Инженерные части уже работали на Линии — не взрывали, а обмеряли. Снимали чертежи, скалывали образцы бетона, фотографировали амбразуры с линейкой для масштаба. В той истории такие же люди написали восторженные отчёты, и отчёты легли в папки, и папки сгинули на полках, потому что следующая война виделась маневренной, танковой, и кому нужны финские фокусы с бетоном. Здесь отчёты ляжут на другой стол. Он об этом позаботится.
И ещё — люди. То, чего не запишешь ни в какую сводку. Исаков провёл десант. Неверов трое суток держал шоссе неполным полком, когда на него шла бронетехника. Офицеры, которые десять дней назад впервые командовали высадкой под огнём, теперь носили в себе нечто, чему не учат ни в каком училище. Это уйдёт в инструкции, в учения, в разборы. А часть осядет в них самих — в руках, в рефлексах, в спокойствии, когда рация захлёбывается помехами и баржа скребёт днищем по камням.
Карандаш лёг на стол.
За окном, за Москвой, за горизонтом — Польша, ещё не горящая, но уже приговорённая. Последние часы перед тем, как граница исчезнет. А за Польшей — два года, отпущенные ему.
Не всё сделано. Даже не половина. Но граница сдвинута, рудники взяты, Линия изучена, и люди, которые дрались у Ловийсы, живы и помнят.
Немало.
Он не стал выключать лампу. Сел обратно в кресло, взял неразобранную папку — и не открыл. Сидел и думал. О шифровках, которые придут завтра. О тех, что придут послезавтра. О том, что война на севере кончается, а на западе только начинается, и между двумя этими войнами — узкий коридор, в который нужно втиснуть всё: и переговоры, и договор, и ту тишину, которая называется миром, потому что другого слова нет. Вот в эту паузу, тридцать первого, и вошёл Молотов.
Без папки, без бумаг — просто сел напротив и положил руки на стол, что было на него так же непохоже, как Шапошников без пенсне. У Молотова бумаги были всегда. Их отсутствие означало, что новость ещё не оформилась в документ — или что документ не нужен.
— Из Стокгольма, — сказал Молотов. — Шведский посол передал: финское правительство готово обсудить условия прекращения огня.
Пять дней. Быстрее, чем Сергей рассчитывал.
— Условия? — спросил Молотов.
— Основа та же, что в ультиматуме. Аренда Ханко на тридцать лет. Отвод границы от Ленинграда на семьдесят километров. Обмен территориями: мы им Восточную Карелию, они нам перешеек. Демилитаризация Аландских островов.
— Они не согласятся на всё, — сказал Молотов.
— Согласятся. Армия в мешке, столица под угрозой, и ни один союзник не пришлёт ни одного солдата. Англия объявит войну Германии завтра.
Молотов моргнул. Пенсне блеснуло в свете лампы.
— Откуда?..
— Первого сентября Германия нападёт на Польшу. Третьего Англия и Франция объявят войну. Им станет не до Финляндии. Маннергейм это понимает. — Сергей помолчал. — И понимает, что сейчас, пока Европа уставится на Варшаву, у него есть шанс выторговать сносные условия. Через неделю этого шанса не будет.
Молотов поправил пенсне. Пауза длилась дольше обычного — не та, что означает несогласие, а та, когда человек решает, стоит ли задавать вопрос, ответ на который может его испугать. Решил, что не стоит.