Тридцатого, к вечеру, он собрал офицеров. Собрал — громкое слово: их было двое, и каземат, в котором они сели у стола — бетонного выступа, служившего и столом, и полкой, и подставкой для рации, — не вмещал больше четверых. Лейтенант Виртанен — молодой, из Хельсинки, выпускник кадетского корпуса, чисто выбритый даже здесь, в доте. Прапорщик Койвисто — резервист, в мирной жизни учитель математики из Иматры, в очках с замотанной изолентой дужкой. Оба смотрели на Лайне одинаково — так смотрят, когда хотят задать вопрос, но боятся услышать ответ.
— Снабжение, — сказал Лайне. — Что осталось?
Виртанен раскрыл блокнот. Почерк аккуратный, столбики ровные — блокнот кадетского отличника.
— Продовольствия на четыре дня при полной норме. На шесть — при урезанной. Боеприпасов — пулемётных лент хватает, винтовочных патронов полный комплект, гранат по шесть на человека. Противотанковых мин — двадцать. Горючего для генератора — на трое суток, дальше без электричества.
— Связь?
— Телефон мёртв третий день. Рация берёт только штаб батальона, но штаб и сам ничего не знает. Майор Паюла повторяет приказ маршала: держать.
— Водоснабжение?
— Колодец во дворе работает.
Вода есть. Еда на четыре дня. Патроны есть, стрелять не в кого.
Виртанен закрыл блокнот и посмотрел на Лайне — с тем ожиданием, которое бывает у молодых, хорошо выученных офицеров: они верят, что старший знает ответ, потому что так должно быть, потому что так учили. Линия держится — значит, победим.
Койвисто снял очки, протёр рукавом.
— Капитан, можно вопрос?
— Можно.
— Если нас не снабжают, и дорога перерезана, и резервы не подходят — сколько мы будем держать?
Лайне посмотрел на него. Учитель математики. Уже посчитал, иначе бы не спрашивал.
— Сколько прикажут.
Койвисто надел очки. Ответ его не устроил. Другого у Лайне не было.
Виртанен глянул на карту, прикреплённую к стене каземата кнопками — большую, подробную, с позициями, вычерченными синим и красным. Линия на карте выглядела красиво. Тридцать два узла обороны, сто тридцать пять дотов на главной полосе. Каждый финский мужчина хоть раз приезжал на «талкоот» — таскал камни, месил бетон, пил кофе из жестяной кружки, сидя на брёвнах. Двадцать лет. Линия стояла. А они приплыли на баржах и просто перерезали дорогу.
Лайне отпустил офицеров. Виртанен козырнул и вышел. Койвисто задержался у двери, хотел что-то сказать, передумал, ушёл. Лайне остался в каземате один. Сел на бетонный выступ, где только что лежал блокнот Виртанена, и просидел до темноты, слушая, как за стеной, за метром двадцатью бетона и четырьмя слоями арматуры, ветер гонит листья по нейтральной полосе. Ночью русская артиллерия провела обычные два часа, снаряды рвались далеко, в лесу, и к этому звуку Лайне уже привык настолько, что почти засыпал. Почти.
Утром первого сентября рация ожила голосом, которого Лайне не слышал прежде — не штаб батальона, штаб армии. Через голову. Такое бывало только в одном случае.
«Переговоры о перемирии начаты. До получения приказа о прекращении огня — сохранять позиции. Не предпринимать активных действий. Маннергейм».