— Через полгода осень, — сказал Сергей негромко.
Малиновский посмотрел на него. Не спрашивая — понимая. Осень — это время, когда всё, что готовилось в тишине кабинетов и на учебных полигонах, будет проверено единственным экзаменом, который не пересдают.
— Успеем, — сказал Малиновский. Не бодро, взвешенно. Как человек, который знает цену и словам, и времени.
— Что нужно?
— Боеприпасы для учебных стрельб. Сейчас по триста патронов на курсанта за весь курс. Мало. В Испании мы тратили триста за день. Нужно хотя бы тысячу на курсанта, чтобы стрелять не по плакатам, а в движении, по макетам, в условиях, приближённых к бою.
Сергей записал. Тысяча патронов — это порох. Опять порох. Порох для учебных стрельб, порох для снарядов, порох для зарядов канонерок. Везде одна и та же проблема, как трещина в фундаменте, прошедшая сквозь всё здание.
— Второе — гранаты. Учебные — полная ерунда, извините за выражение. Хлопок и дым. Боец, который тренировался с учебной гранатой, в бою бросает боевую и не ложится, потому что не знает, не чувствует телом, что такое настоящий взрыв в трёх метрах. В Испании новички гибли от своих же гранат. Бросали и оставались стоять, потому что на учениях никто не объяснил, что граната убивает.
— Нужны боевые?
— Нужна промежуточная, усиленная учебная. С настоящим взрывчатым зарядом, но уменьшенным. Чтобы хлопок был настоящим, чтобы земля летела, чтобы контузило, если не укроешься. Чтобы тело запомнило.
Сергей записал. Подумал: три с половиной года он в этом теле. Три с половиной года приказов, совещаний, директив. И каждый раз, когда он спускался от стратегии к тактике, от карты к земле, от цифр к людям, обнаруживал одно и то же. Между его приказами и реальностью лежала пропасть. Пропасть, заполненная нехваткой пороха, патронов, гранат, раций, сапог, шинелей, времени, людей. Всего того, из чего состоит армия на самом деле, а не на бумаге.
— Третье. Связь. У нас на полигоне одна радиостанция. Одна. На весь учебный центр. Остальное — телефонные провода и посыльные. Я учу командиров современному бою и не могу показать им, как работает радиосвязь в тактическом звене, потому что радиостанций нет. Их вообще в армии почти нет, но это вы знаете лучше меня.
Знал. Связь — ещё одна трещина. Рации, которые выпускал свердловский завод, шли в войска медленно, по каплям. Большинство командиров по-прежнему управляли боем голосом и записками.
— Будет. — Записал: «Выстрел, 10 раций для учебных целей. Через Тухачевского.»
Тухачевский. Маршал, который бился за связь как за главное дело жизни. И с которым через полгода Сергей будет спорить о мехкорпусах на повышенных тонах, потому что оба будут правы и оба будут знать это. Но это потом. Сейчас — рации для учебного центра.
⁂
К вечеру ЗИС нёсся обратно по Горьковскому шоссе, тёмному, заснеженному, с редкими огнями встречных грузовиков. Сергей сидел на заднем сиденье и перебирал записи. Четыре страницы блокнота, исписанные мелким сталинским почерком.
Малиновский работает. Сто четырнадцать командиров за три недели, темп хороший, но недостаточный. К осени нужно пропустить через учебные группы не менее пятисот. Ядро, которое потом обучит дивизии. Пятьсот командиров, умеющих брать дом, штурмовать укрепление, вести бой в лесу. Не по учебнику, а по-настоящему. Пятьсот — это пять дивизий, способных действовать в условиях, для которых Красная армия не готовилась.