А пока шифровка летела из Москвы в Читу, в тысячах километров восточнее, в монгольской степи, на берегу мелкой, мутной, петляющей реки, японские сапёры вкапывали столбы для проволочного заграждения. На «спорном» участке, который Квантунская армия считала своим. Двадцать три пехотинца с винтовками Арисака стояли в охранении, глядя на запад, в сторону монгольских позиций. Ветер нёс пыль и запах полыни.
Степь. Плоская, бесконечная, от горизонта до горизонта ничего, кроме травы, песка и неба. Ни деревьев, ни холмов, ни укрытий. Земля, на которой негде спрятаться, ни танку, ни человеку. Идеальное поле для кавалерийской атаки, если бы на дворе стоял девятнадцатый век. В двадцатом идеальное поле для авиации: каждый грузовик, каждый взвод видны с воздуха как на ладони.
Донесения из Монголии ложились на стол Сергея каждые три дня, через Генштаб, через разведку, через советского военного советника при монгольской армии. Японцы усиливались. Перебрасывали из Маньчжурии артиллерию, подтягивали авиацию, строили полевые аэродромы. Двадцать третья дивизия, кадровая, испытанная в боях с китайцами, разворачивалась вдоль реки, как хищник перед прыжком.
Через Транссибирскую магистраль, единственную артерию, тянувшуюся сквозь всю Сибирь, шли эшелоны. Не парадные, не приметные: обычные товарные вагоны, крытые брезентом, с надписями «сельхозтехника» и «строительные материалы». Под брезентом ящики с боеприпасами, запчасти для танков, радиостанции, медикаменты, сухпайки. Шесть тысяч километров от Москвы до Читы, десять дней пути. Десять дней, в которые эшелон мог застрять на любом полустанке из-за неисправного стрелочного перевода или пьяного машиниста.
Сергей знал по Хасану: эшелон, застрявший на полустанке, это батарея без снарядов и рота, которая жуёт сухари третий день.
Сергей поставил Ковалёва, наркома путей сообщения, тихого, незаметного человека с феноменальной памятью на расписания, контролировать каждый эшелон лично. Ковалёв не спрашивал зачем: получил приказ, кивнул и ушёл. Через двое суток Сергей получил первый рапорт: «Эшелон № 47: задержка двенадцать часов, станция Зима, неисправность стрелки. Устранено. Эшелон № 52: в графике. Эшелон № 58: отправлен с опережением на четыре часа». Ковалёв справлялся.
Когда Шапошников ушёл, Сергей остался с картой. Монголия, жёлтое пятно, бескрайняя степь без единого ориентира. Река Халхин-Гол ниточка. Где-то там, через несколько дней или недель, начнётся бой. Первый настоящий бой, в котором решения, принятые в этом кабинете, столкнутся с реальностью — с пылью, с кровью, с ошибками, которые убивают.
Жуков справится. Должен. На этом держалась вся ставка — на том, что обрывки будущего, которые Сергей помнил, не врали.
Небо над Москвой светлело — май, сумерки не наступали до полуночи. Где-то далеко, за Уралом, за Байкалом, за тысячами километров степи и тайги, комдив Жуков ещё не знал, что его жизнь, и жизни тысяч людей, изменятся через сорок восемь часов. Приказ лежал на столе, ожидая подписи. Сергей взял ручку и расписался.
⁂
Двадцать седьмого мая — самолёт из Москвы в Читу. Жуков летел один, без адъютантов, с одним чемоданом и запечатанным пакетом, в котором лежали приказ о назначении и карта района Халхин-Гола с пометками Шапошникова. Под крылом Урал, Западная Сибирь, Красноярск, Иркутск, Байкал. Огромная, немыслимая для европейца страна, которую нельзя было охватить ни глазом, ни умом. Двенадцать часов полёта, три посадки для дозаправки, один отказ мотора (левый, заменили свечу, полетели дальше).