Зрители в очередной раз надавили на ограду. С разных сторон понеслись призывы убить, теперь уж точно призывали меня. На поле полетели огрызки яблок, глиняные чаши. Трибуна молчала. Там считали ниже своего достоинства как-то реагировать на ход поединка.
Я коленом надавил Бодрикуру на грудь, и пробуя отыскать сквозь смятую решётку забрала его взгляд, спросил:
— Кто надоумил тебя, Робер, кто? Тебя же там не было.
— Чтоб ты… сдох… Сдохни, пёс…
— Кто подговорил, ну? Облегчи душу, гнида.
— Сам тебя у-у-у…
Он потянул с пояса кинжал, но я легко отбил его. Подцепил клювом забрало и откинул в сторону. Глаза и нос Бодрикура были залиты кровью, изо рта сочилась красная слюна. Похоже, удары молотом переломали ему лицевые кости.
— Облегчи душу… Как ты вообще решился на поединок? Бога совсем не боишься. Ну, говори!
Бодрикур замычал, дёрнулся, пытаясь выбраться из-под меня. Но куда там. Я крепко оседлал его, придавив коленями руки, и выпускать не собирался.
— Ладно… Сенеген, чтоб ты… это барон… Чёрный… Чёрный барон…
Фридрих фон Риден? Любитель артиллерии, дядя фон Хорнбаха, тупого недорыцаря. Я думал, тем боем в герцогстве Бар наши разборки завершились. Он и без того зашёл слишком далеко, покинув пределы Лотарингии. Но почему-то решил продолжить.
Бодрикур снова зашепелявил:
— Он доберётся до тебя, бастард. Слышишь? Он доберётся, и ты… сдохнешь…
Говорить ему было сложно, вместе с кровью изо рта вываливались осколки зубов и чёрные сгустки. А потом его и вовсе вырвало. Рвота потекла назад в глотку, он закашлял…
Я сдёрнул с него шлем и без замаха ударил молотом по виску. Голова дёрнулась, по телу прокатилась судорога. Всё. Придётся де Бюсси искать другую жену.
Над ристалищем завис хриплый протяжный гул — зрители выражали удовлетворение от полученного зрелища. Дофин встал, и весь шум, разлившийся над ристалищем после моего последнего удара, пошёл на убыль. Толпа замерла, многие склонились в почтительном поклоне. Я кланяться не стал, ибо сегодня я герой. Двинулся к трибуне. Идти, слава богу, пришлось недалеко, в ширину ристалище не превышало тридцати метров. Правый бок раздирала острая пульсирующая боль, голова начинала кружиться.
Но поклониться всё же пришлось. Главный судья дотронулся до моего плеча жезлом и проговорил утробным голосом:
— На колено, рыцарь! — и добавил чуть слышно. — Шлем сними.
Я опустился на колено, расстегнул ремень и снял шлем вместе с подшлемником. Склонил голову. Наверное, следовало сказать что-то в ознаменование моей победы, типа, «ложь наказана» или «зло повержено», или уж совсем банальное «я одержал эту победу в вашу честь, государь». Но говорить не хотелось, да и бок болел всё сильнее. Кровотечение не останавливалось, я чувствовал неприятную липкость под мышкой. Голова уже не просто кружилась, а становилась тяжёлой.
Карл сделал жест, и судья проговорил:
— Встаньте, виконт де Монвиль.
Скрипя зубами, я поднялся.
— Ты не виновен, Сенеген, — молвил, словно благословил меня, дофин. — Божья воля свершилась, правда вышла наружу.
Толпа возликовала. Марго выдохнула, а королева Иоланда небрежно повела подбородком: