Герцогу Жоффруа, к его огромному сожалению, так и не посчастливилось взгромоздиться на тяжёлое деревянное кресло всея Британии, а вот сын его Генрих своего добился. После нескольких попыток вторжения он-таки одолел несносного короля Стефана и сам стал королём. Правда для этого ему тоже пришлось жениться, как и папочке, на женщине старше себя и бывшей французской королеве Алиеноре Аквитанской. Это позволило ему объединить под своим правлением всю западную и часть северной и центральной Франции, и стать сильнее и могущественнее самого короля Людовика VII, который, надо отдать ему должное, не очень-то любил нового герцога, и не потому, что тот женился на его жене (хотя и по этой причине тоже), а потому что уже не совсем было понятно, кто чей отныне вассал.
Но оставим эти разборки историкам и вернёмся к Плантагенетам. Заполучив в приданое Аквитанию, Генрих собрал войско, высадился на западном побережье Англии и взял Малсбери. Затем он последовательно захватил несколько северных городов и, окрылённый победами, бросился на Лондон. А куда ещё ему было бросаться — естественно, в эту святая-святых каждого англичанина. Возле городка Уоллингфорд король и претендент на корону встретились и, находясь каждый на своём берегу Темзы, поговорили. И договорились. Странно, но их договор стал как бы предшественником договора в Труа. Стефан, понимая, что справиться с возросшими силами Генриха Плантагенета ему не удастся, а также поддавшись давлению английских баронов, которым эта война уже вот как осточертела, стороны пришли к компромиссу: Стефан продолжает жить и царствовать, но как только помрёт, королём становится наглый француз.
Сто́ит ли удивляться, что едва договор был подписан, Стефан быстренько сошёл на нет, и герцог Нормандии, Анжу, Тура, Мэна и Аквитании утвердился на английском престоле под именем Генриха II. Отныне под его правлением находилась не только Англия, но и две трети Франции. Его сын, Ричард Львиное Сердце, Англию не любил, и за всю свою беспокойную жизнь провёл в ней не более шести месяцев, он даже не удосужился выучить английский язык, впрочем, как и последующие поколения английских королей. Не по этой ли причине их так тянуло во Францию? Лишь Генрих V стал считать английский родным, перевёл на него всё государственное делопроизводство, хотя при дворе по-прежнему продолжали пользоваться французским.
И вот сейчас, двести семьдесят лет спустя, французы переплыли Ла Манш в обратную сторону и потребовали французский трон, а другие французы показывают им дулю. Ну как есть гражданская война.
— О чём задумался, Вольгаст? — скосился в мою сторону Легран.
— Да так, о превратностях судьбы. Как всё-таки циклична жизнь…
Легран удивлённо приподнял бровь, и Хруст поспешил пояснить:
— Наш капитан вырос в Реймсе, там говорят на каком-то другом языке. С этим надо просто смириться.
— Понятно, — кивнул Легран. — Так куда идём?
— Возвращаемся в роту, — сказал я. — Завтра посмотрим.
За время нашего отсутствия псы установили палатку, шалаши, занялись ужином. Я велел Хрусту отправить в деревню похоронную команду. Нельзя оставлять тела неприбранными. Брат Стефан ушёл с ними, а я взял меч и направился подальше в лесную чащу. Тренироваться не стал, не было настроения. Сел за тонкой рябинкой на поваленное дерево, прислушался.