— Братец, пойдём. Бугай, наверное, уже съел все пирожки сам.
Это был убийственный аргумент. Адриан сорвался с кровати и помчался вниз, увлекая за собой сестру. Марфа, бросив на меня последний оценивающий взгляд, последовала за ними, прикрыв дверь.
Мы остались одни. Ульян поставил одну кружку на тумбочку рядом со мной (от неё пахло мятой и мёдом), другую взял себе и опустился в кресло, которое, кажется, уже приняло форму его тела за долгие часы дежурства.
Тишина была не неловкой, а какой-то… насыщенной. Как густой бульон Марфы. В ней плавали невысказанные слова, благодарность, вопросы и та самая новая, зыбкая связь, что протянулась между нами после вчерашнего.
Он первым нарушил молчание. Сделал глоток из кружки, посмотрел куда-то мимо меня, на замершего на подоконнике кота, и спросил тихо, почти нерешительно:
— Зачем ты вернулась?
Я ждала этого вопроса. И всё равно не знала, как ответить. Как объяснить этот сплав страха, ярости, материнского инстинкта и чего-то ещё — тёплого и глупого, что зажглось у меня в груди при виде этого дома, этих детей, его самого?
— У тебя был шанс сбежать, — продолжил, всё так же глядя в сторону. – После того как я тебя выгнал. После всего. Ты могла просто уйти и не оглядываться.
Я тоже сделала глоток чая. Он был идеальной температуры.
— Пыталась, — честно сказала я. – Дошла до города. Увидела, что контора разгромлена. Подумала, что всё кончено.
— И всё равно вернулась.
Посмотрела на него. Он наконец перевёл на меня взгляд. Его глаза, обычно полные скорби или раздражения, сейчас были просто усталыми и… открытыми. Он ждал. Ждал правды.
Я вздохнула и обвела взглядом комнату, будто ища ответ на стенах.
— Мои дети… — начала, и комок снова встал в горле. – Мои дети далеко. За решёткой, которую я сама погнула. Я не могу до них дотянуться. Не сейчас.
Снова посмотрела на него.
— А эти… — кивнула в сторону двери, за которой слышался весёлый лай Бугая и возня Адриана, – эти были здесь. В двух шагах. И им нужна была помощь. Настоящая. Не по контракту. Им угрожали. Их хотели забрать. Запереть. Сделать несчастными.
Замолчала, пытаясь собрать мысли в кучу.
— Как я могла уйти, зная это? Даже если бы ты меня ненавидел. Даже если бы ты снова вышвырнул. Они… они стали важны. Адриан с его искрящимся смехом. Хризолита с её мудростью. Даже этот надутый кот на подоконнике. И этот дом, который… который принял меня, такую потрёпанную, и дал мне крышу. Даже если это была ложь с моей стороны, для него это было правдой.
Я не сказала про него самого. Про него я сказать не могла. Но, кажется, он и так понял.
Ульян долго молчал, попивая чай. Потом поставил кружку и потёр лицо ладонью.
— Я выгнал тебя, — сказал глухо. – Потому что боялся, что больно будет терять. Уже начинал… привыкать. Дети привыкли. И когда увидел этот ключ… подумал худшее.
— Я знаю.
— Я был дураком. Жестоким.
На это даже не смогла ничего ответить. Потому что это была чистая правда, и мы оба это знали. Но иногда, чтобы стать умнее, нужно сначала побыть дураком.
— Контора, — сказал после паузы. – «Поводок». Она больше не существует. Я убедился. А твоё дело… оно у меня. Документы на детей. Я их забрал.