Глава 1 Предчувствие
Всегда знала, что у предчувствия есть вкус. Это не горький привкус страха и не кислинка паники. Предчувствие на вкус как старый, много раз заваренный чай, в котором уже не различить, где мята, а где пыль. Именно этот вкус стоял у меня во рту, пока ходила по дому и пыталась не сходить с ума, то и дело поправляя слишком туго зашнурованный корсаж.
Дом наш был, в общем-то, милым. Не замок, конечно, но и не лачуга. Уютное гнездышко, которое я с такой любовью свивала из пледов, книг и дорогих сердцу безделушек. Каждая вещь здесь могла рассказать историю.
Вот, например, ковёр в гостиной. Не просто ковёр, а карта былых сражений: вот тёмное пятно в уголке – это Алеша с Алиной пытались сотворить зелье из чернил и компота (эксперимент не удался, зато память осталась на века). А вот выцветший вдавленный островок – там не так давно стоял диван, в котором я проливала слёзы над слишком печальным романом, пока дети мирно спали, свернувшись клубочками под боком.
На каминной полке стояли наши «трофеи»: ракушка с моря, куда ездили в только что купленном экипаже, сколотый бокал, из которого в первую годовщину пили сок, и засушенная роза, готовая рассыпаться от одного прикосновения. Я помнила, как Александр подарил её мне, сказав: «Цветы вянут, а мои чувства – нет». Чувства, как выяснилось, оказались не намного крепче розы. Тоже засохли.
Кухня пахла яблоками. На стенах висели детские рисунки: солнце с ресничками, дом с трубой, из которой валил дым в виде сердечек, и что-то неопознанное, подписанное гордым «МАМА». В углу мирно дремала дровяная печка, которая гудела, как раненый шершень, но честно тянула свою лямку.
Всё в этом доме кричало мне: «Смотри, что ты можешь потерять!» А я смотрела. И ходила кругами, как белка в колесе, только без энтузиазма и с пушистым хвостом из тревоги.
Почему вообще волнуюсь? Марта, сестра мужа, взяла детей в парк. Покормить леденцами. Казалось бы, идиллия: тётушка, племянники, вкусности. Но у Марты в глазах всегда было столько сладкой гадости, что даже леденцы рядом с ней казались лимонами. Она их не любила, моих птенчиков. Никогда не любила. Зачем же тогда?
— Не накручивай себя, Алира, – сказала вслух, поправляя занавеску, которую Алеша когда-то использовал как плащ супергероя.
Может, у неё проснулась совесть. Или она решила потренироваться перед тем, как завести своих. Или леденцы были с истёкшим сроком годности, и она решила проверить их на детях…
Тут моё сердце, обычно покладистый орган, сделало попытку выпрыгнуть через горло и сбежать в более спокойное место. Оно явно знало то, чего не знал мой мозг.
Я подошла к окну. Улица была пуста. Никаких признаков кудрявых голов моей дочки Лины и озорного вихря по имени Алеша. Только старый фонарь качался на ветру, словно говоря: «Всё пропало, хозяйка. Расслабься и получай удовольствие».
И тут ключ щёлкнул в замке.
Не тем весёлым, торопливым щелчком, каким обычно врывались дети, с грохотом портфелей, кинутых на столик, и криками: «Мама, мы дома!». Нет. Это был медленный, властный, металлический звук. Звук, которым открывают тюремные камеры. Или закрывают их.