Он не закончил.
В окно гостиной, выходившее в сад, с резким, хлёстким звуком ударился камень. Не большой. Но обмотанный чем-то белым. Он отскочил от стекла и упал в подмерзшую траву у наших ног.
Мы вздрогнули, словно на краю пропасти нас окликнули по имени. Заклинание тишины и доверия разбилось вдребезги вместе с этим звуком.
Ульян нахмурился, его лицо снова стало закрытым, настороженным. Наклонился, поднял камень и развернул бумагу, привязанную бечёвкой.
Я видела, как его взгляд скользит по строчкам. Как его челюсть напрягается. Как вся та мягкость, что была в нём секунду назад, застывает и превращается в лёд.
Поднял на меня глаза. И в них уже не было ни усталости, ни нежности. Там властвовал холодный, жёсткий вопрос.
— Это тебе, — сказал, и его голос снова стал тем, каким был в день нашей встречи — тяжёлым, отстранённым. Он протянул мне записку.
Руки у меня дрожали. Я взяла смятый листок. Знакомый аккуратный почерк. Контора «Поводок». Всего две строчки:
«Задание не выполнено. Напоминаем о сроках. Следующий контакт — финальный. Не подведите. Или пеняйте на себя».
А ниже, другим почерком, нервным и рваным, было приписано: «Мама, мы скучаем. Когда ты вернёшься? Лина».
Мир вокруг потемнел. Я подняла глаза на Ульяна. Он видел. Видел мой ужас. Видел предательство, написанное на моём лице, как эти строки на бумаге. Отступил на шаг. Всего на шаг. Но это была пропасть.
—Объясни, — сказал тихо, и в его тишине было больше угрозы, чем в любом крике. – Кто ты? И что нужно этим людям от меня?
А за его спиной, в дверях дома, показалась бледная, испуганная Хризолита, а из окна второго этажа высунулся растрёпанный Адриан. Они слышали. Они видели. И я стояла между ними и своим кошмаром, понимая, что объяснить — значит всё потерять. И промолчать — тоже.
Бумага в моих руках горела, как раскалённый уголь. Слова «помните о ваших детях» плясали перед глазами, сливаясь с детским почерком Лины. У меня перехватило дыхание. Весь сад, туман, первые лучи солнца — всё это сжалось до размеров этого смятого листка и до ледяного взгляда Ульяна.
Я слышала, как где-то далеко каркает ворона. Слышала, как у меня в ушах стучит кровь. Но самым громким было молчание Ульяна. Оно висело между нами, густое, тяжёлое, полное обрушенных мостов и разбитых зеркал.
Он смотрел на меня. Не на записку. На меня. Искал в моих глазах правду, ложь, оправдание — что угодно. А я не могла выдать ни звука. Горло сжалось, будто его обхватила рука самого отчаяния.
— От кого это?
Его голос прозвучал глухо, но ясно. Не крик. Даже не упрёк. Простой, страшный вопрос.
Я открыла рот. «Поводок»… контракт… артефакт… Элинор… Слова вертелись каруселью, но ни одно не могло вырваться наружу, потому что каждое из них было гвоздём в крышку гроба наших с ним… чего? Наших с ним чего? Доверия? Той хрупкой теплоты, что только что витала в воздухе?
— Он тебя преследует? — спросил Ульян, и в его глазах промелькнуло что-то, отдалённо напоминающее понимание. То самое, что было вчера, у камина. – Твой бывший?
И тут я совершила самую подлую, самую трусливую и самую необходимую вещь. Я кивнула. Медленно, несчастно, но кивнула. Потому что это была часть правды. Бывший муж действительно был моим кошмаром. И он преследовал меня — не в буквальном смысле, но своей волей, своим решением, своей властью отобрать детей.